Это интересно

МИХАИЛ ФОНОТОВ
Писатель, краевед

"Каждый раз, когда поднимаюсь на Нурали, на меня находит наваждение какой-то инородности или даже инопланетности. Сам хребет выглядит стадом огромных ископаемых животных, которые в глубоком сне лежат, прижавшись друг к другу. Он словно скован беспробудной задумчивостью, он каменно молчит, но кажется, что где-то внутри его тлеет очень медленное и едва угадываемое желание пробудиться".

АНДРЕЙ ЯНШИН

Можно ли всю жизнь прожить у реки и так и не побывать у ее истока? Конечно. Но побывать – лучше. Но зачем?

Вход в аккаунт

Нибелунги: память слова

Нибелунги: память слова
АЛЕКСАНДР МОИСЕЕВ
Писатель, краевед

Ниже мы публикуем фрагмент из книги воспоминаний челябинского писателя и краеведа Александра Павловича Моисеева.

«В глубине пещеры увидел Зигфрид меч. Он горел ярким пламенем, освещая подземный чертог ярче тысячи светильников». Кажется, так рассказывала Эге.

Я забежал зачем-то я пионерскую комнату. Обычно яркая в голубизне стен, в кумаче лозунгов, знамен и вымпелов, она скучнела в неясности смутного часа смешения дня и ночи. Электричество, мешаясь с тающим светом, ясности не прибавляло.

Я невольно вздрогнул, разглядев, – полно народу. Пацанье затаилось за столом, по углам под серыми знаменами. Непоседливые шкодники смирнехонько молчали.

Над всеми глыбой в серой мешковине платья немка Гертруда Рудольфовна Эрбе, короче – Эге, или Гера. Тугая нитка пробора поперек гладко зачесанных, стянутых крендельком на затылке волос. Устало полуприкрытые морщинистой пленкой век черепашьи глаза. Будто спит наяву. Очень обманчивая, скажу, сонливость. На уроках у нее... Самая-самая зануда, самая-самая придира, самая-самая из учителей, заменивших нам в пятом Веру Васильевну. И чем же это приворожила пацанье невыносимая Эге? Я было в дверь. Слово, слово удержало меня. Переливное, как переклик перелетных птиц. Нибелунги.

Сколько б ни пожелала Эге удержать нас, мы б не шевельнулись под древним ее оком, за древним ее сказом. Да распахнулась дверь: «Тра-ля, ля-ля... Ой! Что это вы?» Наша веселая, быстрая наша старпионерка (старшая пионервожатая. – Авт.) вспыхнула галстуком. «Ой, мальчики, что это у вас так тихо! Ой, что я вам скажу»... У нее всегда что-нибудь потрясное. Не сказала. Разглядела на наших лицах такое недовольство, что даже прикрыла рот рукой: «Молчу, молчу». Пристыла к косяку, тоже стала слушать. Почему-то ей не понравилось. Крутанулась в коридор, чуть не защемила дверью юбку.

Можно б продолжать, да погасла сказка. Пацанва заерзала, Эге захмурилась и закруглилась: «На сегодня хватит». – «А когда дальше?» Зигфрид-то только-только начал махать чудо-мечом. Договорились. Уговор дороже денег. Но так и не узнали мы, что за подвиги свершил немецкий богатырь в борьбе с ихними злодеями, чудами-юдами. Назавтра в конце уроков пришла к нам старпионерка и много чего объяснила. Кто она такая эта Эге. У нее муж в войну, оказывается, чуть ли не перешел к гитлеровцам. Вот так-то. Сама Эге, правда, ничего такого не натворила. А может, не успела просто, вовремя выслали. Учить ей недавно разрешили, но только немецкому. А она вон что, про нибелунгов.

«А что тут такого? Ни про фашистов, ни про нас ни слова. Давно было». Мага матерински улыбнулась – несмышленыши, что с нас взять. И, приглушив для значимости голос, сообщила: Гитлер, оказывается, очень даже любил про этих нибелунгов. «Мы, молодежь Страны Советов, делаем жизнь с кого?
А Гитлер своему гитлерюнгенду рекомендовал с Зигфрида. Да, да, с того самого. Сами понимаете, не тот это человек, на которого пионерам уши развешивать».

В стране начинало добреть, и попытка приобщить нас к любимым фюрером нибелунгам не обошлась Эге никаким боком. Может, и вызывали еедля доверительной беседы, но даже урока не пропустила (вот бы нам радость). Но про Зигфрида и вообще ничего такого она уже не рассказывала.

Стерлись в памяти следы той недосказанной легенды. Устыдившись «старпионерских» укоров, я быстренько постарался забыть, что там проделывали Зигфрид, разные гномы и тролли. Даже что такое нибелунги теперь не скажу. Но есть просто память слова, а слово во мне. Перекликное с чем-то далеким, но близким душе. Нибелунги.

С того сказания о Нибелунгах, где-то между пятым и шестым, Гертруда Рудольфовна вошла в мою школьную жизнь до окончания школы не только как «немка» - учитель немецкого языка, но и - «высоким штилем» - как привратник на дверях в великий храм слова. С нее я затеплился огоньком к писанию и в конце концов вошел в службу ему в газете, книжном деле, писании, во всем и вся. Наверно, ни одну учительницу так не кляли те, кому выпало попасть на иностранный не «энглиш», а «дейч», значит, к ней, Гере, или Эге. Она была не просто строга, но изощренно требовательна. У нее, к примеру, не получишь за четверть выше тройки, если не «сдашь тысячи». Да, да, столь знакомым студентам заданием она загружала нас в старшеклассье. Куда денешься, до сих пор помню «Авентойре унд мархен» («Приключения и сказки», по которым сдавал Эге «тысячи»). Зато из них узнал впервые о Шерлоке Холмсе, а потом в вузах сдавал эти самые тысячи одной левой.

Мало того, Эге взяла да стала давать на дом «зубрить» немецких поэтов, и не только на «дейч», но и переводить в стихах: причем всех, без исключения, иначе «цвай». И представляете, некоторые двоечники переводили в стихах лучше меня (гольный отличник, не обидно ли?). Человек с малолетства тщеславный, стал стараться – тренироваться писать стихи, что в конце концов привело в «Оазис», а из него и на всю оставшуюся жизнь – в словесность.

«Оазис», как известно, общество было тайное, так мы считали, но, увы и ах, вдруг да в тетрадке с домашним заданием после проверки Эге замечаю записку ее рукой с просьбой принять в «Оазис» на общих основаниях.

Делать нечего, предъявил заявление Эге на очередном тайном сборище. Говорить не стоит, понятно, что тут началось. Долгой была дискуссия, как быть
с Эге. Все равно знает уже и слово дает, а художников у нас, увы, не хватает... а она в «Школьной правде» и «Шпильке» рисует что надо. А может, это крысу нам запускают? Разведает все про все, послушает, кто и что – и горим мы синим пламенем с компроматом из первых рук. Да вроде совсем то не ее игры, мы ж ее знаем. А не примем, обидится и все равно заложит, ведь знает же что-то, меня-то вычислила.

Куда деться, приняли, правда, для начала с совещательным голосом. И не прогадали. Слово свое она держала неукоснительно, ни разу не нарушила, и в нашу творческую жизнь не вмешивалась, и житейскими советами особо не назойличала. Помимо живописного клада оказалась от нее еще одна немаловажная польза. Обрели мы еще одну удобную, надежную крышу, которая стала вскоре главной.

Жилье Эге незадолго до того дали, лишь комнату в коммуналке, так скажи и на том спасибо. Строить-то после войны только-только начали, правда, споро и много, в считанные годы всю Карла Маркса заставили четырех-трехэтажниками. Они и сегодня симпатично выделяются в златоустовском жилом многоэтажье – оштукатуренные, беленые, с лепниной, не виданной потом в десятилетие хрущевской борьбы с архитектурными излишествами. С хрущебами эти дома что небо и земля. Много-много чего тогда понастроили, та ж Карла Маркса ведь называлась Долгой, а всю заставили домами. Рядышком с ней и другие улочки, поменьше, и та, Вторая Айская, но все равно очередина на жилье малозаметно поубавилась и многодетным комнату в коммуналке столько ждать приходилось, что когда время подойдет, дети уже вырастут и разлетятся. А Эге одна. Вроде был муж до войны, но не успели с детишками. В войну ее в Казахстан выслали, а после войны в Златоуст, поближе к брату определили, в чем еще повезло, других ближе Сибири не ссылали. Муж, вообще, сгинул и чуть ли не к гитлеровцам перешел. Ну да мало что говорили, скорее не перешел, а просто погиб.. Так или эдак, но Эге уже ценили, если среди немногих учителей заслужила комнату. Причем рядом с самой лучшей тогда улицей, Карла Маркса, у самой трамвайной остановки, третьей от школьной, это ж совсем недалеко. Учли, что ходок она совсем никакой. Пацанва еще Черепахой ее дразнила, а прочитавшие про Буратино – Тортилой. Ноги угробила на спецпоселениях, и не только ноги, вся болезнями сплошь была пронизана. Иной раз всю четверть в больнице ее навещали.. На первом этаже дали комнату Эге, куда как удобно ей и нам. С улицы тук-тук в окошко, она обозначится за стеклом, махнет рукой: вижу, мол. Ты в обход дома к подъезду со двора, она же за это время успевает к входной двери доплестись.

Комнатку Эге, штаб-квартиру «Оазиса», мы называли Аквариумом, от пола до потолка она густо обвила ее живой зеленью, по стенам плавали разные рыбы и прочая аквафауна, исполненные хозяйкой так досконально-натурально, что, кажется, так бы удочку и забросил.

Не знаю, как терпели наши сборища соседи Эге, ведь мы, хотя и только чаи гоняли, но были и с ними беседы на повышенных. Поэзия кровь горячит похлеще градусов. Оглядываюсь на "Аквариум" и краснею: крепко ударяли мы по благосостоянию Эге. Чай нам выставлялся не пустой, обязательно к нему да что-то подавалось. В красные праздники выставлялись и торты, исполненные хозяйкой в добрых традициях немецкой «кюхен». А ведь нежирно, совсем бедно жила Эге, тогда учителям платили ненамного больше уборщиц. Во все мои школьные годы уж не в одном ли платье проходила она? Серого, сурового полотна, безо всяких «архитектурных излишеств», самого что ни на есть простецкого покроя. Воротнички вот только, манжеты менялись едва ли не каждодневно. Да брошей дешевеньких, ребячьих подарков к Международному женскому дню, было богато.

Эге, между прочим, первая женщина, которой я сделал подарок, и сразу же убедился, сколь деликатно это дело. Копался я тогда, копался в ширпотребном искусстве на прилавке, в конце концов выбрал, и оказалось, что лучше выдумать не мог. По ветке из рога ползет пластмассовая улитка. Я почему на ней остановился? Ведь любит же Эге рисовать флору и фауну. Поблагодарила она, как обычно, не меняя нейтрального выражения лица. Попробуй, пойми по ее всегда сонным оловяшкам, в радости она или обиде. Оказалось, обиделась. Нескоро я это заподозрил, замечать начал, как оловом взгляда и словом в общем разговоре она обносить меня стала. Раскинул мозгами, за что это, и допетрил: она же в той улитке усмотрела намек на то, что ползает она не быстрее улитки. Стоило мне доказать, что никакой это не намек-шутка, а проявление неотесанной моей татарской натуры (не по крови, наш рабочий поселок-деревню Татаркой называли).

Не счесть должностей Эге в нашем «Оазисе». Справила она с учительских грошей нам гроссбух. Толстенный, в палец, и чуть ли не в кожаных корках.
И стал тот «гроссбух» нашей «Повестью временных лет», а она в ней – Пименом-летописцем. Сотворит кто что мало-мальски складное, доведет до ума-кондиции после горнила всеобщей критики, Эге обязательно занесет в «гроссбух», на отдельную страницу, в объятиях соответствующего рисунка.

Я, к примеру, дебютировал в той поэтической летописи призывно:

 

Если ты любишь родную природу,

Если знать хочешь свой край,

За плечи рюкзак – и в походы

В синие дали шагай.

 

Сопроводила Эге мой поэтический призыв акварелью следующего содержания. В верхнем правом углу над призывом стою я, плечи отягощает рюкзак. Вровень со мной белеет вата облаков и галочки пернатых, надо думать, орлов, потому что «я стою на высокой скале». В подножии скалы и стиха сине-зеленые волны лесистых гор, Урал!

Как же, запомнился стих, потому что немного мне пришлось запоминать. Не густы были мои поэтические всходы под сенью пальм «Оазиса», что дало повод д-ру Лому, язве не последней, в эпиграмме отметить: «Тремя стихами душу греет, в них так он, видимо, влюблен, что уж не пишет больше он». Конечно, обидел, но и заставил задуматься, почему это я и в самом деле столь неплодотворен. Конечно, занят выше крыши: учеба, общественная нагрузка, до стихов ли? Наш духовный отец Козьма Прутков рекомендовал: «Если можешь, не пиши». Я и в самом деле могу не писать без особого угрызения, а того чаще вообще не могу писать. Ну не рифмуется и все тут, прямо-таки выворачиваешься наизнанку, чешешь левое ухо правой рукой. И, бывает, всплывает даже крамольная мысль, а ведь стихи – не что иное как словесное извращение. И стал я потихоньку пробовать «естественный язык» прозы, не очень популярный в «Оазисе».

Пока жива была Эге, зеленел наш «Оазис». Даже когда совсем обороли ее хворости, до безвыходности из «Аквариума», до смертного выноса светилось окно Эге. Приветным, казалось – вечно ждущим светом. Через сколько бы, откуда бы, когда бы ни стучался, не был ты здесь нежданным. Как бы ни спешил обойти дом к подъезду, дверь отворена: даже когда Эге из комнаты выйти было в тягость, кто-нибудь да был у нее и открывал.

И вот ты уже в «Аквариуме». И Эге ласкает тебя благодарным взглядом. И ни намека в нем на укор, что ты столько времени глаз не казал, строчку чиркнуть ленился. Стыдновато и без укора. Спрашивает о житье-бытье, а тебе вроде и сказать нечего, пустопорожне, выходит, жил, на суету сует себя тратил. И снова стыдоба: она же надеялась, что не зря в тебя душу вкладывала.

А как же радости? Не без них. От кого, как не от Эге узнавать было, что сочиняет д-р Лом в стихах и по жизни, всю жизнь он сочинитель. Как идут литературно-учительские, а потом газетные дела у Крошки-Прошки. Какие стали варят АКО и Коко, в каком из зарубежных университетов читает выездные лекции по математике Просто-Володя. А разве не в радость купаться в лучах славы из восторженных глаз очередных «кактусят», стихотворные опусы которых продолжает заносить Эге в нашу «Повесть временных лет».

Ничто не светит вечно, погас приветный свет Эге, повяла, заросла быльем забвения зелень пальм и кактусов «Оазиса» без живительной влаги «Аквариума». Но ведь не так все, не так по жизни. Разве не разросся наш «Оазис» на всю страну, в наших сердцах? И на все наши жизни жива под его пальмами хранительница вечного огня единения наших душ Эге.

 

Я вновь повстречался с надеждой, приятная встреча.

Она проживает все там же, а я был далече...

 

Прости же, Эге, за черствую леность душ наших, но и не кори сурово. Ты с нами, а что тебе больше надо? И дай-то бог каждому.

 

Вокруг

Эта книга – не совсем «рассказы о природе», и даже не совсем – рассказы о Златоусте и Златоустье, не совсем рассказы о городе, в котором родился и вырос автор, и не совсем рассказы о горах и о природе Уральских гор, раскинувшихся вокруг Златоуста. Эта книга – о Душе Человека и о Мире Человека. О Вселенной одного человека, и о той точке на карте, в которой связалась эта Вселенная с этой Землей.

В круге

Фрагменты из книги Н.Н. Никулина "Воспоминания о войне" (1975)

"...Бедные, бедные русские мужики! Они оказались между жерновами исторической мельницы, между двумя геноцидами. С одной стороны, их уничтожал Сталин, загоняя пулями в социализм, а теперь, в 1941–1945, Гитлер убивал мириады ни в чем не повинных людей. Так ковалась Победа, так уничтожалась русская нация, прежде всего душа ее. Смогут ли жить потомки тех, кто остался? И вообще, что будет с Россией?.."

Интервью с А.П.Моисеевым

Александр Павлович Моисеев - человек другого времени, как бы другого мира. В этом интервью 2011 года - весь он, писатель, человек, смеющийся мальчишка, умудренный сединами старец...

Фрагмент из книги "Немцы на Южном Урале". О Павле Северном

"Можно сказать, что Ольбрих родился в рубашке. Он не раз должен был умереть на том гибельном пути – от сыпного тифа, от пули при дерзком побеге из красного плена, в походе через заснеженную Сибирь, устеленную трупами замерзших. Он мог, наконец, утонуть в байкальском ледоломе при переходе от Иркутска в Забайкалье".

В этом разделе вы можете познакомиться с нашими новыми книгами и заказать их доставку в любую точку России. Добро пожаловать!

Шесть книг Издательского дома "Мой Город" стали победителями VIII областного конкурса «Южноуральская книга-2015». Всего на конкурс было представлено более 650 изданий, выпущенных в 2013-2015 годах.

Теперь каждый желающий может познакомиться с книгами ИД "Мой Город" (Издательство Игоря Розина) и купить их в электронном виде. Для этого достаточно пройти по ссылке.

Издательский дом «Мой Город» выполнит заказы на изготовление книг, иллюстрированных альбомов, презентационных буклетов, разработает узнаваемый фирменный стиль и т.д.

Украшения ручной работы

Эта детская книжечка - вполне "семейная". Автор посвятил ее своим маленьким брату и сестричке. И в каком-то смысле она может служить эталоном "фамильной книги", предназначенной для внутреннего, семейного круга, но - в силу своей оригинальности - интересной и сторонним людям.

История, рассказанная в этой очень необычно оформленной книге, действительно может быть названа «ботанической», поскольку немало страниц в ней посвящено описанию редких для нас южных растений. Впрочем, есть достаточно резонов назвать ее также «детективной», или «мистической», или «невыдуманной».

Сборник рассказов московского писателя Сергея Триумфова включает страстные лирические миниатюры, пронзительные и яркие психологические истории и своеобразные фантазии-размышления на извечные темы человеческого бытия.

Книга прозы Александра Попова (директора челябинского физико-математического лицея №31) «Судный день» – это своего рода хроника борьбы и отчаяния, составленная человеком, прижатым к стенке бездушной системой. Это «хождения по мукам» души измученной, но не сломленной и не потерявшей главных своих достоинств: умения смеяться и радоваться, тонуть в тишине и касаться мира – глазами ребенка.

Со страниц этого сборника звучит голос одного сада. Одного из многих. Потому что он жив и существует – благодаря одному человеку, автору этой книжки. И в то же время через эти стихи словно бы говорят все сады, все цветы, все деревья и травы мира. Может быть потому, что подлинная поэзия – универсальна и не имеет границ.

Роберто Бартини - человек-загадка. Кем он был - гениальным ученым, на века опередившим свое время, мыслителем от науки, оккультным учителем? Этот материал - только краткое введение в судьбу "красного барона".

"Люди спрашивают меня, как оставаться активным. Это очень просто. Считайте в уме ваши достижения и мечты. Если ваших мечтаний больше, чем достижений – значит, вы все еще молоды. Если наоборот – вы стары..."

"Отец Александр [Мень] видел, что каждый миг жизни есть чудо, каждое несчастье – священно, каждая боль – путь в бессмертие. А тем более цветок или дерево – разве не чудо Божье? Он говорил: если вам плохо, пойдите к лесу или роще, возьмите в руку ветку и так постойте. Только не забывайте, что это не просто ветка, а рука помощи, вам протянутая, живая и надежная..."

"Всего Капица написал Сталину 49 писем! Сталин не отвечал, но когда Капица, не понимая такой невоспитанности, перестал ему писать, Маленков позвонил Капице и сказал: «Почему вы не пишете Сталину, он ждет новых писем». И переписка (односторонняя) возобновилась".

"Через цвет происходит таинственное воздействие на душу человека. Есть святые тайны - тайны прекрасного. Понять, что такое цвет картины, почувствовать цвет – все равно, что постигнуть тайну красоты".

"...Ненависть, если и объединяет народ, то на очень короткое время, но потом она народ разобщает еще больше. Неужели мы будем патриотами только из-за того, что мы кого-то ненавидим?"

"Внутреннее горение. Отказ от комфорта материального и духовного, мучительный поиск ответов на неразрешимые вопросы… Где все это в современном мире? Наше собственное «я» закрывает от нас высшее начало. Ведь мы должны быть свободными во всех своих проявлениях. Долой стеснительность!.."

"В 1944 году по Алма-Ате стали ходить слухи о каком-то полудиком старике — не то гноме, не то колдуне, — который живет на окраине города, в земле, питается корнями, собирает лесные пни и из этих пней делает удивительные фигуры. Дети, которые в это военное время безнадзорно шныряли по пустырям и городским пригородам, рассказывали, что эти деревянные фигуры по-настоящему плачут и по-настоящему смеются…"

"Для Beatles, как и для всех остальных в то время, жизнь была в основном черно-белой. Я могу сказать, что ходил в школу, напоминавшую Диккенса. Когда я вспоминаю то время, я вижу всё черно-белым. Помню, как зимой ходил в коротких штанах, а колючий ветер терзал мои замерзшие коленки. Сейчас я сижу в жарком Лос-Анджелесе, и кажется, что это было 6000 лет назад".

"В мире всегда были и есть, я бы сказал так, люди этического действия – и люди корыстного действия. Однажды, изучая материалы по истории Челябы, я задумался и провел это разделение. Любопытно, что в памяти потомков, сквозь время остаются первые. Просто потому, что их действия – не от них только, они в унисон с этикой как порядком. А этический порядок – он и социум хранит, соответственно, социумом помнится".

"Я не турист. Турист верит гидам и путеводителям… А путешественник - это другая категория. Во-первых, ты никуда не спешишь. Приходишь на новое место, можешь осмотреться, пожить какое-то время, поговорить с людьми. Для меня общение по душам – это самое ценное в путешествии".

"В целом мире нет ничего больше кончика осенней паутинки, а великая гора Тайшань мала. Никто не прожил больше умершего младенца, а Пэнцзу умер в юном возрасте. Небо и Земля живут вместе со мной, вся тьма вещей составляет со мной одно".

"Я про Маленького принца всю жизнь думал. Ну не мог я его не снять! Были моменты, когда мальчики уставали, я злился, убеждал, уговаривал, потом ехал один на площадку и снимал пейзажи. Возможно, это одержимость..."

"Невероятная активность Запада во всем происходящем не имеет ничего общего ни со стремлением защищать права человека на Украине, ни с благородным желанием помочь «бедным украинцам», ни с заботой о сохранении целостности Украины. Она имеет отношение к геополитическим стратегическим интересам. И действия России – на мой взгляд – вовсе не продиктованы стремлением «защитить русских, украинцев и крымских татар», а продиктованы все тем же самым: геополитическими и национальными интересами".