Это интересно

МИХАИЛ ФОНОТОВ
Писатель, краевед

"Каждый раз, когда поднимаюсь на Нурали, на меня находит наваждение какой-то инородности или даже инопланетности. Сам хребет выглядит стадом огромных ископаемых животных, которые в глубоком сне лежат, прижавшись друг к другу. Он словно скован беспробудной задумчивостью, он каменно молчит, но кажется, что где-то внутри его тлеет очень медленное и едва угадываемое желание пробудиться".

АНДРЕЙ ЯНШИН

Можно ли всю жизнь прожить у реки и так и не побывать у ее истока? Конечно. Но побывать – лучше. Но зачем?

Вход в аккаунт

Мёрс Каннингем. Кое-что из того, что он сказал мне и не сказал

Мёрс Каннингем. Кое-что из того, что он сказал мне и не сказал
ДУГЛАС ДАНН
Танцор, режиссер

 

Мёрс Каннингем был выдающимся танцором, и я имел большое удовольствие и привилегию танцевать рядом с ним несколько лет. Чем больше я был обеспокоен, тем меньше слов было нужно ему. Первое, что отпечаталось у меня в памяти, это – элегантное животное, и только потом его быстрый ум. Его вербальные ограничения были в самом деле заметны, и также известно, что они часто были целенаправленными.

 

Во время моего первого выступления с Компанией в Бруклинской Академии музыки я вышел на сцену, направляясь прямо к нему, но немного раньше музыки. Немедленно почувствовав свою ошибку, я выкручивался, как мог… Но никогда не услышал ни слова от него о том случае. Через год я отрастил бороду. Настоящую, оранжево-красную. Нелепую. Гротескную. И опять – ни слова.

В Дюссельдорфе он дал мне не больше, чем пять минут лексического материала для выступления продолжительностью в час или даже больше. Мы выступали в большом квадратном бальном зале. Зрители толпой стояли по всем четырем углам центрального танцпола. В каждом из углов стояло высокое растение в горшке. Пока я ждал выхода, я оттолкнул одно из этих растений вдоль стены и затем назад, очень-очень-очень медленно. Вершина горшка и крона передвигающегося дерева были видны фоном как минимум половине зрителей. Без комментариев с его стороны. Тогда или когда-либо еще.

 

В течение тура по Франции в 70-х статья Карлоса Кастанеды в журнале передавалась в автобусе по сиденьям. Она рассказывала о продвинутом покорителе вершин, который двигался ступенька за ступенькой, не обращая внимания на то, что вершина все еще абсолютно не видна. После того как некоторые из нас прочитали статью и обсуждали ее, Мерс сказал: «Подобное мне знакомо».

 

В момент, когда в классе он показывал мне то, что должно было быть моей первой фразой в танце, в начале комбинации он был тут, рядом со мной, затем, в ее финале, он был уже там, в другом конце сцены. Между этими двумя частями комбинации была дыра во времени и пространстве, пропасть, которую невозможно было заполнить посредством выученных мной шагов.

Мерс сказал: «Ты ломаешь это, затем ты опять собираешь это вместе».

Потом сказал: «У тебя есть идея, затем ты меняешь ее».

Затем еще: «Я не работаю с идеями в точности».

 

Мы выехали на рассвете. Нам предстоял длинный путь по Лонг-Айленду к месту нашего следующего представления. Говорили немного, все чувствовали себя сонными и уставшими от длинного дня. К счастью для нас, ресторан, в котором мы планировали пообедать по дороге, был пуст. Мы сели за большой круглый деревянный стол, покрытый толстым слоем лака и украшенный фестонами по окружности. Этот общий круг, в котором оказалась наша компания, был необычен. Индивидуальности не были близки, не были в символической гармонии. Под пристальными взглядами портретов на стенах мы поддерживали неторопливое молчание, которое казалось бесконечно длинным. Наконец Джон Кейдж, сидящий рядом с Мерсом, заговорил. С вздыхающей интонацией он сказал: «Вот она, богемная жизнь». Никто не улыбнулся.

Мерс сказал: «Чтобы подготовиться, ты репетируешь, но ты не думаешь о репетициях именно как о подготовке».

Потом добавил: «Ты всегда можешь сделать что-то из того, что уже есть».

 

В импровизированном разговоре с композитором Гордоном Мамма, пока наши ноги топтали гравий по дороге в какой-то мотель или что-то вроде этого, он сказал: «Стиль – это повторение».

В выходной, во время самостоятельной работы на сцене Зеллербах в Беркли, импульсивно указывая в темноту и на дальний балкон, я спросил: «Как вы можете танцевать для кого-то, кто там, наверху?» Без колебания он ответил: «Ты представь, что ты сидишь рядом с ним».

Однажды в студии, между классом и репетицией, пока мы чавкали сэндвичами, я спросил его, что делать с тем, что не получаешь удовольствие от танца. С таким видом, словно ему не понравился вопрос, он предложил представить, что однажды ты посвящен чему-то или кому-то, и ты сохраняешь приверженность этому даже тогда, когда удовольствие отсутствует, – и он упомянул о Марго Фонтейн, продолжающей ежедневные танцевальные репетиции, которые никогда не казались насилием над собой.

 

Его магическая способность появляться каждое утро даже свежее и энергичнее, чем я, который на 24 года его моложе, привела меня в конечном итоге к тому, чтобы пересмотреть знаменитую формулу Эйнштейна: E = MC2 стало MC = E2.

Дэвиду Тудору, который переделывал фортепианный концерт под живые электронные инструменты, Мерс не уставал повторять: «Ты обязан переучивать себя».

И потом сказал: «У меня никогда не было проблем с ритмом».

И еще добавил: «Гертруда Стайн понимала язык как ритм». Хм-м-м, сейчас я уже не уверен, возможно, он сказал «ритм как язык».

 

В туре, после дневной репетиции, полуденной еды и послеполуденной дремоты, часто наступал пустой час, неопределенность. Не желая впадать в предконцертный мандраж, я предпочитал ленивое экзистенциальное отчаяние. Что я здесь делаю? Почему я танцую? Я только в начале, в середине или ближе к концу эволюционной выразительности этой небольшой частицы, которая есть Я? Обычно я разыскивал Чарли (видеографа Чарльза Атласа). Он решал вопросы с костюмами и другими аксессуарами, и наша болтовня отодвигала мои проблемы на второй план. Менеджер Джин Риг был также кем-то, кто всегда был готов поддержать поникший дух танцоров. Однажды после обеда, по дороге из гостиницы в один из театров, где мы были на гастролях, я встретил Мерса. Пытаясь скрыть свое настроение, хотя, как мне показалось, он почувствовал его, и начав разговор так, как будто мы уже общаемся битый час, я поинтересовался: «За что в жизни следует держаться?» Я подразумевал, что вопрос этот риторический, но он ответил. «Ни за что не следует». И ушел.

 

В течение моего пребывания в классе Мерс произносил не слишком много слов. «Нога двигается сюда. Тилт, затем Арч». Тон был описательный, но в то же время наполненный едва различимой скрытой страстью к каждому движению и нюансу. Присутствовал, конечно же, и счет. Всегда присутствовал. Измерение длительности везде от 2 до 22. Часто на каждый бит был свой шаг, эта узнаваемая мера движения. Иногда, однако, он считал медленно и вкладывал в каждый счет какие-то мелкие жесты и колебания. (Эта нелепая пролонгация счета сводила меня с ума и заставляла улыбаться. Но я всегда следовал тому, что он говорил.)

 

Потом также бывали дни, когда он был попросту взбудоражен. Вот, например, один из таких: в конце класса он показывал фразу, которая замедлялась по мере продвижения в пространстве, перемещение происходило навстречу зеркалу и в последнюю секунду неожиданно усложнялось и практически заканчивалось на полу. Он показывал фразу снова и снова, не считая, но напевая мелодию. Глядя на него, создавалось впечатление, что он не учит, а просто делает, просто танцует. Комбинация была сложная, и я никак не мог до конца понять ее, чтобы сделать так же дико, как Мерс. Рискуя подпортить себе репутацию и показать недостаток внимания, я осторожно попросил: «Нельзя ли повторить это чуть медленнее?» – «Нет!» – закричал он с горячностью и опять бросил себя в комбинацию, как камикадзе.

Такие классы были редки, в основном он бывал доброжелателен и прелестен. Находясь в глубоком плие, он предлагал: «Двигайтесь вверх и вниз, как лифт».

 

Однажды утром, класс только начался, он говорил речитативом, с более чем намеком на нетерпение: «Вам следует взять определение поэта авторства Киркегора и перевернуть его наоборот». «Ну, хорошо, – подумал я, – но как это может помочь нашим танцам сегодня?» Но потом я вспомнил, как однажды, в отсутствие Мерса, когда у меня была причина войти в его приватную комнату в Вестбете, я, к моему удивлению, обнаружил у него на столе книгу Лавджоя «Великая цель бытия». Я был тогда глубоко тронут. В любом случае, в конце дня я пришел домой и заглянул в Киркегора. Вот что я там нашел:

«Жизнь поэта наполнена горечью, его сердце изранено страданиями, но его губы так странно сформированы, что когда вздох или крик проходит сквозь них, они звучат как самая прекрасная музыка... и когда людская толпа взывает к поэту: "Пой нам снова и снова", это значит только одно: "Пусть новые страдания мучают твою душу"».

 


06.12.2009

 

На главную    В начало раздела

В этом разделе вы можете познакомиться с нашими новыми книгами и заказать их доставку в любую точку России. Добро пожаловать!

Шесть книг Издательского дома "Мой Город" стали победителями VIII областного конкурса «Южноуральская книга-2015». Всего на конкурс было представлено более 650 изданий, выпущенных в 2013-2015 годах.

Теперь каждый желающий может познакомиться с книгами ИД "Мой Город" (Издательство Игоря Розина) и купить их в электронном виде. Для этого достаточно пройти по ссылке.

Издательский дом «Мой Город» выполнит заказы на изготовление книг, иллюстрированных альбомов, презентационных буклетов, разработает узнаваемый фирменный стиль и т.д.

Украшения ручной работы

Эта детская книжечка - вполне "семейная". Автор посвятил ее своим маленьким брату и сестричке. И в каком-то смысле она может служить эталоном "фамильной книги", предназначенной для внутреннего, семейного круга, но - в силу своей оригинальности - интересной и сторонним людям.

История, рассказанная в этой очень необычно оформленной книге, действительно может быть названа «ботанической», поскольку немало страниц в ней посвящено описанию редких для нас южных растений. Впрочем, есть достаточно резонов назвать ее также «детективной», или «мистической», или «невыдуманной».

Сборник рассказов московского писателя Сергея Триумфова включает страстные лирические миниатюры, пронзительные и яркие психологические истории и своеобразные фантазии-размышления на извечные темы человеческого бытия.

Книга прозы Александра Попова (директора челябинского физико-математического лицея №31) «Судный день» – это своего рода хроника борьбы и отчаяния, составленная человеком, прижатым к стенке бездушной системой. Это «хождения по мукам» души измученной, но не сломленной и не потерявшей главных своих достоинств: умения смеяться и радоваться, тонуть в тишине и касаться мира – глазами ребенка.

Со страниц этого сборника звучит голос одного сада. Одного из многих. Потому что он жив и существует – благодаря одному человеку, автору этой книжки. И в то же время через эти стихи словно бы говорят все сады, все цветы, все деревья и травы мира. Может быть потому, что подлинная поэзия – универсальна и не имеет границ.

Роберто Бартини - человек-загадка. Кем он был - гениальным ученым, на века опередившим свое время, мыслителем от науки, оккультным учителем? Этот материал - только краткое введение в судьбу "красного барона".

"Люди спрашивают меня, как оставаться активным. Это очень просто. Считайте в уме ваши достижения и мечты. Если ваших мечтаний больше, чем достижений – значит, вы все еще молоды. Если наоборот – вы стары..."

"Отец Александр [Мень] видел, что каждый миг жизни есть чудо, каждое несчастье – священно, каждая боль – путь в бессмертие. А тем более цветок или дерево – разве не чудо Божье? Он говорил: если вам плохо, пойдите к лесу или роще, возьмите в руку ветку и так постойте. Только не забывайте, что это не просто ветка, а рука помощи, вам протянутая, живая и надежная..."

"Всего Капица написал Сталину 49 писем! Сталин не отвечал, но когда Капица, не понимая такой невоспитанности, перестал ему писать, Маленков позвонил Капице и сказал: «Почему вы не пишете Сталину, он ждет новых писем». И переписка (односторонняя) возобновилась".

"Через цвет происходит таинственное воздействие на душу человека. Есть святые тайны - тайны прекрасного. Понять, что такое цвет картины, почувствовать цвет – все равно, что постигнуть тайну красоты".

"...Ненависть, если и объединяет народ, то на очень короткое время, но потом она народ разобщает еще больше. Неужели мы будем патриотами только из-за того, что мы кого-то ненавидим?"

"Внутреннее горение. Отказ от комфорта материального и духовного, мучительный поиск ответов на неразрешимые вопросы… Где все это в современном мире? Наше собственное «я» закрывает от нас высшее начало. Ведь мы должны быть свободными во всех своих проявлениях. Долой стеснительность!.."

"В 1944 году по Алма-Ате стали ходить слухи о каком-то полудиком старике — не то гноме, не то колдуне, — который живет на окраине города, в земле, питается корнями, собирает лесные пни и из этих пней делает удивительные фигуры. Дети, которые в это военное время безнадзорно шныряли по пустырям и городским пригородам, рассказывали, что эти деревянные фигуры по-настоящему плачут и по-настоящему смеются…"

"Для Beatles, как и для всех остальных в то время, жизнь была в основном черно-белой. Я могу сказать, что ходил в школу, напоминавшую Диккенса. Когда я вспоминаю то время, я вижу всё черно-белым. Помню, как зимой ходил в коротких штанах, а колючий ветер терзал мои замерзшие коленки. Сейчас я сижу в жарком Лос-Анджелесе, и кажется, что это было 6000 лет назад".

"В мире всегда были и есть, я бы сказал так, люди этического действия – и люди корыстного действия. Однажды, изучая материалы по истории Челябы, я задумался и провел это разделение. Любопытно, что в памяти потомков, сквозь время остаются первые. Просто потому, что их действия – не от них только, они в унисон с этикой как порядком. А этический порядок – он и социум хранит, соответственно, социумом помнится".

"Я не турист. Турист верит гидам и путеводителям… А путешественник - это другая категория. Во-первых, ты никуда не спешишь. Приходишь на новое место, можешь осмотреться, пожить какое-то время, поговорить с людьми. Для меня общение по душам – это самое ценное в путешествии".

"В целом мире нет ничего больше кончика осенней паутинки, а великая гора Тайшань мала. Никто не прожил больше умершего младенца, а Пэнцзу умер в юном возрасте. Небо и Земля живут вместе со мной, вся тьма вещей составляет со мной одно".

"Я про Маленького принца всю жизнь думал. Ну не мог я его не снять! Были моменты, когда мальчики уставали, я злился, убеждал, уговаривал, потом ехал один на площадку и снимал пейзажи. Возможно, это одержимость..."

"Невероятная активность Запада во всем происходящем не имеет ничего общего ни со стремлением защищать права человека на Украине, ни с благородным желанием помочь «бедным украинцам», ни с заботой о сохранении целостности Украины. Она имеет отношение к геополитическим стратегическим интересам. И действия России – на мой взгляд – вовсе не продиктованы стремлением «защитить русских, украинцев и крымских татар», а продиктованы все тем же самым: геополитическими и национальными интересами".