Это интересно

МИХАИЛ ФОНОТОВ
Писатель, краевед

"Каждый раз, когда поднимаюсь на Нурали, на меня находит наваждение какой-то инородности или даже инопланетности. Сам хребет выглядит стадом огромных ископаемых животных, которые в глубоком сне лежат, прижавшись друг к другу. Он словно скован беспробудной задумчивостью, он каменно молчит, но кажется, что где-то внутри его тлеет очень медленное и едва угадываемое желание пробудиться".

АНДРЕЙ ЯНШИН

Можно ли всю жизнь прожить у реки и так и не побывать у ее истока? Конечно. Но побывать – лучше. Но зачем?

Вход в аккаунт

Письма с фронта "Здравствуйте, мои дорогие…"

Письма с фронта "Здравствуйте, мои дорогие…"
 
Вячеслав Лютов
 
«…Шлю вам всем, мои родные, горячий чистосердечный привет и желаю вам всего хорошего, дождаться меня домой. Как разгромим всемирного врага – гитлеровскую гадину – и уничтожим весь фашизм с лица земли, так опять заживем по-старому и хорошему… Жив буду – вернусь домой, убьют – живите дружно. Только дружно живите, не давайте друг друга в обиду…»
 
В июне 1941 года произошло событие, масштабы которого не укладываются в сознание нынешних поколений. В истории России ХХ века Великая Отечественная война стала колоссальным потрясением; это был главный «тектонический разлом», когда в движение пришли глубинные пласты жизни, когда все рушилось, срывалось с места, меняло привычный уклад, теряло связующие нити.
 
Нет, одна все же была, и как покажет время, очень прочная – полевая почта. Во время Великой Отечественной войны ежемесячно только в действующую Красную армию доставлялось 70 миллионов писем. Ответы возвращались письмами-треугольниками – конверты на фронте всегда были дефицитом, поэтому обычный прямоугольный тетрадный лист загибали сначала справа налево, затем слева направо, а оставшуюся полоску вставляли, как клапан, внутрь треугольника. Оставалось написать адрес…
 
Сравнительно недавно, в 2005 году, подборка солдатских писем с фронта была опубликована в книгах серии «История людей на Южном Урале», под редакцией писателя Рустама Валеева. Слово «подборка» здесь плохо подходит. Каждое письмо – уникальный документ потрясающей психологической силы; каждая строчка – не столько летопись войны, сколько летопись человека на войне. И это самая главная, над-историческая ценность слова в треугольном конверте…
 
Жди меня…
 
Когда вся страна подхватила строчки Константина Симонова «Жди меня», интуитивно, на уровне архетипа почувствовав, что именно это – самое главное, тогда и предопределился исход войны. Для этой глубинной связи вряд ли имеет значение тыловой адресат – пусть это будет Челябинск, Южный Урал.
 
«Милая моя! Недавно я видел интересный сон. Вот я у Мамаши с Папашей. Там Ваня! А тебя и детей нет, живете в другом месте. И представь себе, как я бился, пробирался к тебе. И так не пробрался. Такая досада взяла, что тебя не видел, просто невозможно описать. А сколько было сил положено, чтобы к тебе пробиться, и все рухнуло. Ну, это ведь сон, и что с него возьмешь. Зато уж наяву-то я через все преграды пройду, через все невзгоды боевой жизни, а буду с вами, милые мои…» Так писал с фронта Павел Кочегин, уроженец села Усть-Уйское, летчик, командир эскадрильи.
 
Действительно, что возьмешь со сна? Вот только сквозь такие сны вся страна и пробивалась, подобно тому, как шло письмо на фронт – по ухабам, трясясь в «полуторке», на лошаденке по кличке Кабысдох, пешком в почтальонской сумке. Письмо из дома было величайшей наградой для солдата: Кто был на фронте, на переднем крае, Тот оправдает и поймет бойца, Который, смерть и пули презирая, Готов плясать при виде письмеца…
 
Так и было. Военный врач Александр Попов, основавший уже после войны в Миассе детский противотуберкулезный санаторий, участник Сталинградской битвы, писал в дневнике в 1942 году, когда горела Волга: «Вечером смотрел фото своих дорогих деток и /жены/ Елены. Так хочется взглянуть в эту минуту, что они делают, и вспоминают ли меня… Получил две телеграммы и письмо от жены Ленуши и Эдика – какое счастье принесли строки! – они передали крупицу родных чувств, и я их целовал, как невесту…»
 
«Маруся, я получил ваше письмо ровно через два месяца и три дня, - отвечал домой в Челябинск солдат Николай Чеботарев. - Часто я думал и вспоминал, и в особенности вечером и в выходной, что делают, как живут дома, в особенности девчата, как спать ложатся, как постельку греют, как утром встают. Глаза закроешь, так придумаешь целый вагон…»
 
«Катюша! Какой же у меня сейчас милый Лерочка и дорогая, любимая Риточка. Будешь писать письмо, как можно подробнее опиши о них, об их проделках и проказах. Опиши, как у вас весна, и бегает ли играть Лерочка… Риточка скоро уже вырастет, шалунья, и будет говорить «мама» и «папа». Опиши подробнее, что делаешь и как работаешь. Ведь это для меня большой интерес и большая радость. Я уже писал тебе, что за работой и время быстрей проходит, особенно в кругу друзей и товарищей. Пиши как можно больше и чаще…»
 
«Дорогая женуленька! Четыре дня кряду я получал твои письма, и так разохотился получать их, что на следующий день, не получив от тебя письма, у меня появилось возмущение: «Как это так, мне не доставлено письмо!..»
 
«Прошу мне писать почаще, не ленись. А если будешь лениться, то я тебя буду ругать. Ты видишь, что я не ленюсь, а регулярно тебе пишу, так и ты делай. Поняла? Если поняла, то давай сию же минуту отвечай. На прощанье крепко-прекрепко тебя обнимаю и горячо целую, а также нежно целую в сладенькие молочные губки своего непревзойденного любимого сына. Весь ваш Семен Зырянов…»
 
Отдельный разговор – фотографии: те, что лежали под сердцем. Тот же Семен Зырянов с фронтовым упреком писал жене: «Мне так хочется посмотреть сына, и ты мне не вышлешь никак с него и с себя карточку. Я очень прошу, Вера, вышли, пожалуйста, хоть миниатюрки…»
 
«И высылай фотокарточки с себя и с ребят мне, я очень о вас соскучился, - читаем в одном из писем с фронта. - Вы мои хорошинки и мне милые. Маруня, ты можешь представить, как я был рад, когда получил ваши письма. Читал - было все: радость и печаль. Но ничего не сделаешь, не мы одни с тобой. Все переживем. Настанут радостные дни, были бы живы и здоровы все. Все равно война закончится, победа будет за нами…»
 
Были и «претензии к качеству». Курганец А. Лушников, например, пишет жене: «Насчет фото от Вас. Особенно не настаиваю, зря не расходуйся. Вот поедешь в Куртамыш, там у знакомых фотографов снимешься лучше. А я сегодня Вам посылаю, кажется 5-ю или 6-ю карточку. Снялся в землянке, волосы забыл причесать как следует, работы было много, а ребята скрутили: давай скорей, да и все. В будущем будут еще, и все до единого снимка я посылаю Вам, даже себе не оставляю некоторые. А Вы храните их в альбоме. Зря по сумкам таскать нечего. Смотреть можно вне работы, вечером, так, как делаем мы с ребятами каждую ночь после 11.30., прослушав последние известия, садимся и достаем фото своих домашних, рассматриваем. У кого есть детишки, рассуждают о том, что они, наверно, папку не узнают, т. к. некоторые уже по 5 лет не были дома. Если дети родились без них, они их знают только по присланным фотокарточкам…»
 
Сердце стучало и душа жила вровень с одной мыслью: «Здравствуй, дорогая Шура! Передай привет папе и Пете. Поцелуй за меня моих крошек: Боречку, Людочку и Любочку. Соскучился…»
 
В лесу прифронтовом
 
В современном сознании в отношении писем с фронта пустил корни дьявольский, но весьма тривиальный миф – в солдатских письмах нет «правды», нет «реального положения дел». Действительно, все письма с фронта в обязательном порядке просматривались сотрудниками НКВД, любые спорные места вымарывались чёрной краской. На почтовые отправления ставился штамп: «Проверено военной цензурой».
 
В этом была своя суровая логика: по содержанию писем никто не должен был получить сведения о дислокации частей, их вооружении и прочее. Это требование военно-полевой почты действует и сейчас, будет действовать и потом. Человек на войне – не фактограф. Да и главный цензор, на деле много выше «краснощекого ромбиста», сидел у солдата в голове, в душе, внутри; сидел, накрытый шинелью, израненный, оглушенный, перемежаясь с сыпным тифом и пламенем – зачем об этом говорить своим домашним, расстраивать, пугать?..
 
А потому и летели домой треугольнички: «Во первых строках спешу сообщить, что Востряков Николай Васильевич жив, здоров, того и вам желает. Опишу немного о себе. В настоящее время я нахожусь на передовых позициях, так что жизнь у меня очень хорошая…»
 
И не в счет, что «градом летят пули, и с завыванием пролетают мины и снаряды, которые разлетаются во все стороны и готовые каждую минуту оборвать многие сердца человечества…»
 
Впрочем, и военная цензура – не звери же! Поэтому «пропускали» в тыл разные письма. «Геня, ты интересовался, где я сейчас нахожусь. Этого в письмах вообще не пишут, но вам, как детишкам, скажу: около города Ржева Калининской области на берегу реки Волги, западнее его на 20-30 км. Возьмите карту и посмотрите на это место, карта в школе есть… Сейчас здесь пока тихо, а тихим фронт мы привыкли называть, когда в день или мы немца, или немец нас обстреляет два-три раза снарядов по сорок. Когда-либо я напишу вам больше, как мы воюем. Вчера на опушку рощи, занятой немцами, скрываясь за деревьями, в километре от нашего наблюдательного пункта вышел немецкий подполковник со своими офицерами посмотреть на нашу местность. Я открыл на них огонь и тремя снарядами уложил их всех, ни один не вышел живым. Немцев мы видим каждый день…»
 
«В бой вступил 1 декабря за нашу славную столицу Москву. От Москвы были 40 км – это самое близкое расстояние, куда сумела добраться грабительская армия Гитлера. Бои были упорные – Москва за спиной, наши дивизии крепко отбивали атаки. Все наши силы были двинуты с решимостью гнать, бить, уничтожить. Почувствовав неладное, немец в смятении бежал из лесу, где он находился. Мы вступили в его бывший лагерь расположения. Машины стоят, а водители их удрали с полной прилежностью, кухню походную с кашей и ту оставили… Ихние мины рвутся кругом нас, они засели в селе на церкви, на чердаках, на деревьях, строчат из автоматов. Мы выдвинули свои минометы и посылаем мину за миной по немцам. По нашему миномету ударила мина, два товарища были убиты, я ранен, а четвертый совсем невредим…»
 
«До фронта ехали от Кургана более месяца. От тесноты, холода и недостаточного питания красноармейцы грызлись друг с другом, ссорились и даже дрались в вагоне. Но перед боем что-то трудно объяснимое примирило всех, обмякли люди, заробели. Страха в глазах моих товарищей не было, а нерешительность на такое дело, как смертный бой, охватила всех в последнюю минуту перед выступлением на передовую. Но вскоре все изменилось, как только люди понюхали порох. Выше сказанное, конечно, относится и ко мне…»
 
«Сегодня 1 января 1943 года. Мы сидим у костра в лесу, где стоим вот уже четвертые сутки. Кругом гремят выстрелы и рвутся снаряды. Мы к ним привыкли, и, несмотря на то, что воют снаряды, мы спим спокойно. С немцами видимся каждую ночь. Ходим в разведку ежедневно. Кругом рвутся мины и снаряды, летят пули, но пока жив и здоров. Был случай: немецкая мина разорвалась в полуметре от меня, двух человек убило, а меня не задело. Ради кого я еще спасаюсь, не знаю…»
 
Коренной перелом в войне будет хорошо заметен по письмам. «Сейчас на фронте фрицы бегут, мечутся, окольцованные, как в мышеловке, и гибнут, не поднявшие рук, от наших пуль, - писал домой боец Евгений Селетков. - При виде фрица наш солдат приходит в ярость и исступление. Я видел пленных в феврале и августе 42-го, а теперь сходства никакого. Те вели себя нагло, надменно, с пренебрежением к смерти, держались браво. Эти жалкие, во всем своем поведении просящие милость, шелудивые, «низкопробные». Если переживу, рассказать есть чего. Целую и обнимаю. Ваш муж и папка Евгений…»
 
Ближе к Берлину в письмах появляются ироничные и вполне «туристические» нотки. «Сегодня выгнали немцев из одного села и сейчас подошли к другому, думаю, к вечеру очистим и это, а там пойдем на третье и так далее, пока последний немец не поднимет руки. Как видите, жизнь моя и моих товарищей довольно-таки однообразна: бей немцев и больше ничего. Но зато у немцев разнообразно: то их окружают, то сжимают, то обходят. Но все это приводит к одному исходу…»
 
«Полей в Германии нет, только огороды, - писал из-под Берлина на Южный Урал солдат Сергей Синицын. - Сплошь заводы, фабрики, города. Деревянных построек нет, все каменные и мраморные. Дорог простых нет, все асфальтированы и цементированы. Каждый хозяин имел по 15-20 коров и обильное количество мелкого скота. Все, холера, оставил, побросал на произвол судьбы. Родная страна, встречай миллионы рогатого скота… В каждом доме оставлено вагоны мануфактуры, белья, перины, одежды. Не беру во внимание военные склады. Укреплений на немецкой территории почти нет. Как видно, он нас не ожидал и не думал воевать на своей территории…» Интонация понятна – иноземные края, когда еще увидишь. Вот только цена этому оказалась слишком высокой.
 
Солдаты дымом греются…
 
Читая письма с фронта, чувствуешь, что бойцы Красной армии, словно сговорившись, старались опровергнуть эту старую солдатскую присказку. Все есть, всего хватает – не о чем волноваться. «Живем хорошо, хотя понятие «хорошо», конечно, относительно…»
 
На местах формирования частей настроение бодрое, даже бравурное – до первых боев. «Здравствуйте, дорогие папа, мама! Служит ваш сын исправно. Оказывается, служба - дело трудное, и уже натерла мне и ноги, и плечи. Занимаемся с 6 утра и до 11 вечера, не считая завтрака, обеда и ужина, на которых засиживаться не дают: всего положено только 20 минут. После завтрака, обыкновенно, идем куда-нибудь из лагерей рыть окопы, строить доты, расставлять мины, взрывать. Трудновато, но ничего. Самое интересное, чему нас учат, - минное дело. Как подложить под березу мину, подпалить фитиль, трахнет так, что береза летит, а подложишь всего 20 грамм. Сейчас бы дома я показал, как надо работать: рыть ямы, копать, таскать бревна. Чему не научился в 10 лет, здесь научился в неделю…»
 
Затем «срок обучения» сожмется до дня, часа, минуты – на фронте «жизнь часовая и всегда под вопросом». «Сейчас нас обмундировали: байковые портянки, новые сапоги, меховые снаружи, суконные носки, новые брюки, гимнастерки, на это ватные стеженые брюки и фуфайку, на это новую шинель, на голову шапку и стальную каску на шапку, теплые перчатки и стальные котелки. Вот и все. Все готовы. На днях, наверное, поедем. Насчет холоду: нас не проморозить, нам даже кажется лишним, что надели на нас…»
 
Первый же переход все расставит по своим местам, особенно ранней весной. «Погода дурная. Метель свистит, как из трубы, глаза и лицо покрываются льдом, ноги по колено вязнут в снегу, - записывал в дневнике военврач Александр Попов, чья дивизия совершала весной 1943 года 300-километровый бросок на северный выступ Курской дуги. - Машины занесены сугробами снега и стоят без шоферов в поле. Идешь, запинаешься, спина сырая, настроение дурное. На ночлег остановились в 9 часов вечера, с трудом пустили в хату. Всю дорогу чертовски хотелось есть. Красноармейцы и медработники расходились по колхозным домам с целью найти кусок хлеба или картошки. ПО-2 сбрасывали нам мешки с сухими пайками, да что это для целой дивизии! Люди голодали...»
 
Но что позволительно для дневника, не приемлемо в письме. «Здравствуй, мама!.. Посылки в нашу роту идут кучами, табаку и папирос у всех полно, я табаком обеспечен надолго. Ты пишешь, что посылаешь семечки, но командир роты у нас проверяет только исключительно из-за семечек и вытряхивает, а остальное хоть что высылай…»
 
«В материальном отношении живем хорошо. Махорки, табаку – сколько угодно, дают сливочное масло, колбасу, консервы и проч. Только работы очень много. Правда, сейчас уже привык, т.к. уже 4 месяца на должности командира взвода. Нашему брату дается много прав, но еще больше с нас спрашивается…»
 
«Ты, Вера, мне в каждом письме навеливаешь посылку. Коли пошла такая навязчивость с твоей стороны, то мне ничего не нужно, а выслать можешь сдобных сухарей или печенья и конфет, а махорки не нужно, она у меня есть. Ну, если найдется в посылке место свободное, то брось в посылку для заполнения пустого места несколько пачек папирос. Вот и все. Больше ничего не высылай. Для тебя каждая копейка стоит дорогого, а меня здесь кормят и одевают…»
 
Но душа цепко за желудок держится. «Я, Маруня, часто вспоминаю о твоем приготовлении жареной картошки, но ее здесь ты мне не поджаришь, приходится привыкать к современному. Хлеба дают 900 гр. Табаку избытки даже получаются, хотя кушать и не хватает. Но это не дома, а в армии. Я призван не живот растить, а свою землю освобождать. Я думаю, вам все понятно…»
 
Очень сложно было привыкнуть к картине разрушений, которые несла война, к горящим и обугленным селам, городам. «23 августа /1942 года/ в 17.30. немецкая сволочь обрушилась своей авиацией на мирный город Сталинград, - запишет в дневнике Александр Попов. - Горят заводы, фабрики, депо и мирные дома. Город пылает второй день; зарево и дым закрыли яркую луну и звезды, в воздухе летают головешки и тысячи искр. Я ночь провел в подвале, среди плачущих женщин и детей. Днем пожар охватил весь город. В голове мозги переворачиваются…»
 
За те сутки под бомбежкой и в огне погибло 40 тысяч сталинградцев, мирных жителей, которых неожиданный налет застал врасплох. Как вспоминают участники тех событий, в первые минуты налета люди, особенно женщины и дети, в ужасе метались по улицам, тщетно ища спасения от гибели. Стоял невообразимый шум: визг летящих бомб смешивался с гулом взрывов, в огненном треске таяли стоны, крики и плач детей.
 
К своему дневнику Александр Александрович обратится лишь 1 сентября: «Город Сталинград сгорел. Улицы пустынны и жутки. Здесь только раздаются звуки скрипучего железа. Женщины и дети ютятся в подвалах и трущобах. Все эти картины действуют на нервы как большое потрясение. А наглые летчики-немцы летают, как черные вороны, и клюют последние жизненные точки города…»
 
К Великой Победе пришлось идти по выжженной земле, изрубцованной войной. «Мама, сейчас я нахожусь на станции Белгород, - писал домой Алексей Котенев. - Город разрушен. Не знаю, как в центре, а например, здесь, где я стою, только один дом целый. Вокзал весь разбит, стоит только одна стена, и остальные дома все разбиты и без крыш. Но народ не падает духом. Снова город оживает. Обо мне не беспокойтесь. Я буду жив. Я буду мстить за эти все злодеяния этой сволочи…»
 
«Мы живем в землянках по 6-7 человек, - сообщал в письме боец В. Шушарин. - Выроем яму, настелем из бревен в три ряда потолок, насыплем его землей так, чтобы снарядом не пробило. Так тут и живем, выбьем немцев, опять подаемся вперед, и опять роем землянки. Дома здесь все разбиты. Когда мы выгоняем из деревни немцев, бьем снарядами по домам. Попадет снаряд в дом, разорвется, и летит изба, как игрушечная, куда крыша, куда бревна и кирпичи от печки. А когда мы займем деревню, немец опять бьет по домам снарядами. Я вот уже четвертый месяц не спал в домах, отвык от них. Если буду жив и приеду домой, то и тогда, наверно, буду опасаться стен домов…»
 
В одном из писем к жене летчик Павел Кочегин признался, что «даже расхохотался, читая строки: «Представляла тебя слабым, не приспособленным к лишениям». Едва ли вообще есть люди, приспособленные к этой хреновине – войне. Тяжелая штуковина, дорогая, война…» К ней не привыкнешь…
 
Передай письмо, сестричка
 
«Здравствуйте, Валя! Привет из госпиталя! В госпитале я нахожусь второй месяц. Рана на моей ноге стала подживать. Скоро думаю в пятый раз идти на фронт и лупить ненавистных фрицев. Много раз я был на волоске от смерти. Я уже чувствую себя гораздо старше, чем на самом деле…»
 
Стремительно «повзрослела» и сама военно-медицинская служба. В целом за годы войны более 70 процентов раненых и 90 процентов больных советских воинов было возвращено в строй. Такой результат работы военных медиков справедливо приравнивается к выигрышу крупнейших сражений.
 
И все же медицинских «прорех» хватало с избытком. «Картина эвакуации раненых первобытная, - писал в дневнике Александр Попов. - Растерянность налицо. Умирают раненые, как мухи. Вечером, когда садилось солнце, меня вызвали к подъезду, привезли раненого. Когда осмотрел, он был мертв. Повозочный отвечает, что он ничего не знает…» И еще запись: «Раненых стало меньше с передовой, но вывоз их трудный, на попутных дохлых лошаденках. Наш хирург, как палач времен Пирогова, делает ампутации без всякой на это надобности, рвет ноги и руки… Дни проходят как в угаре…»
 
Такой изнутри была картина на дивизионных медицинских пунктах, «второй линии» медицинской помощи, куда с передовой доставляли раненых, где в полевых условиях проводились срочные операции, переливание крови и сортировка по типам ранений. Раненый боец В. Шушарин писал домой об «операционных буднях»: «Ухаживают за ранеными, как за детями: принесли первым долгом покушать и папирос. После внесли меня в хирургический кабинет, когда стали разными инструментами ковырять в ране, нащупывать осколок, дали какого-то порошка, я больше ничего не слышал. Проснулся – нога забинтована, и кажут мне осколок, 3 см длиной и 2 шириной…»
 
Самыми сложными, тяжелыми ранениями были ранения в живот, в брюшную полость. Почки, печень, желудочный тракт, кишечник, селезенка – любое повреждение этих органов требовало немедленного хирургического вмешательства. В условиях эвакогоспиталя сделать это было чрезвычайно сложно.
 
К слову, благодаря медикам в войсках действовал совершенно ясный, хотя и негласный приказ – в атаку идти натощак, но с обезболивающими «ста граммами для храбрости». При ранении «полное брюхо» загнивало мгновенно, и шансы выжить существенно сокращались. Военврач Александр Попов отметит это в дневнике: «Раненые в грудь и в живот обречены на смерть – умирают они, как догорающие свечи, - ровно через сутки…»
 
Особой тяжестью отличались и проникающие ранения черепа – почти треть всех погибших. Но лишь к концу войны трепанация черепа в полевых условиях стала обычной практикой.
 
Помимо ранений, несовместимых с жизнью, и большой кровопотери, частой причиной гибели раненых на поле боя было состояние шока. Вывести из него человека – уже являлось половиной дела. Ощущения мало приятные. «/В момент ранения/ я почувствовал полный валенок крови, но боли не почувствовал, /зато/ явилась безграничная злость, - писал домой солдат Иван Селиванов. - Я бросился с гранатой бежать со своими, но лишь немного метров, как туман в глазах заставил пасть на снег. Очнулся и не могу сообразить, что за тряска, прошу пить, подходит девушка и дает мне из фляжки глотка 3-4. Я понял, что нахожусь в машине скорой помощи, как и некоторые товарищи нашей дивизии…»
 
Иное дело – тыловой госпиталь. Здесь все было много спокойнее, размереннее, и письма из госпиталей шли такие же. «Пролежал в Москве 3 дня, и повезли нас дальше в Ивановскую область, и вот здесь лежу в госпитале, - писал В. Шушарин. - Очень много книг прочитал за это время. Есть все музыкальные инструменты, слушаем хор. 1-го будет у нас елка. Сейчас каждый день кино. Поправляюсь. Из госпиталя поедем опять на фронт, отомстим, как полагается…»
 
«Рана подживает, но пальцы в кулак сжать не могу: большой и указательный пальцы, как деревянные. Дни в госпитале тянутся однообразно. Кинокартины показывают редко. Соседи по палате совсем другого склада, чем я, и поэтому стопроцентный досуг мне разделить не с кем. Режутся в карты до седьмого пота. Забытие нахожу в курилке. Табак выдают: осьмушку на три дня. Милое дело! Покуришь и чувствуешь себя, как именинник…»
 
«Третий день нахожусь на лечении при санчасти НКВД в Челябинске, - записывает Александр Попов. - Чувствую себя хорошо. Теплая комната на 24 человека. Голубой свет настольной лампы радует. 4 раза кушаю, сплю, читаю книги и принимаю процедуры – хвойные ванны, соллюкс. Каждый день меня смотрит киевский профессор Скалевский. Кругом тишина, покой – не веришь сам себе, что так можно встретить теплый уголок…» И вспоминаются – родные, близкие; вспоминаются дела домашние…
 
Есть у нас еще дома дела
 
Домашних «мелочей» во фронтовых письмах и вправду много. Чаще всего – вопросы, связанные с денежными аттестатами, справками. «Я вам выслал аттестат на 350 рублей, и вы по нему должны получить деньги за июнь месяц. Аттестат дан на год, т.е. до 1 июня 1943 года…»
 
«А в этом письме я вам посылаю справку о том, кто я и где я нахожусь, - писал матери Иван Селиванов. - По этой справке вы, мама, вправе требовать от ваших органов управления, как от сельского совета и от райсовета или от райвоенкомата вашего района, льгот, которыми должны пользоваться семьи военнослужащих. Конечно, эта справка взята мною от командования давно. Почему я вам ее сразу не отослал? А это потому, что я с вами никакой связи не имел и не знал, доходят ли мои письма домой. Теперь, когда я имею с вами переписку и точно знаю о том, что вы получаете от меня письма, я высылаю вам ее. По ней вы можете требовать льгот и за истекший период, т. е. с того времени, когда я ушел в армию…»
 
«Напиши обязательно, пришло нет продление аттестата и получила или нет ты деньги за май месяц. Аттестат я продлил еще в начале апреля месяца. Ну, а отсюда буду еще высылать деньги, так что живи, как позволяют местные условия. Обо мне ни капельки не беспокойся, вернусь я к тебе, моя дорогая, обязательно. И тогда погуляем, как следует…»
 
За свой далекий тыл, конечно, переживали. «А теперь я узнал, что живете вы не так хорошо, но все же живы, - писал жене Николай Чеботарев. – Ты берегись, через силу не загружай себя, сколько можешь, столько и работай. Маруся, я еще хотел напомнить, чтобы не обижала девчат в питании, что есть, то и давай…»
 
Не обходилось и без наставлений. «Используй все возможности, будь разворотливее в хозяйственном вопросе, - пишет жене А. Лушников. - Сади огород, про редьку и лук не забывай. Это мои любимые специи, а к их созреву я обязательно буду дома. Добивайся земли от завода поближе, тебе нынче уже будет немного легче, ведь и Аля с Ниночкой уже крупные помощницы. И пусть они, научи и втолкуй им, в трудные минуты вспоминают папу. Если Вам иногда бывает тяжеловато, так знайте, что нам на фронте во много раз тяжелее, поэтому нужно все переживать…»
 
«Вы писали, что у Вас изорвались ботинки, - отвечал сыновьям солдат Борис Григорьев. - Если можно что-либо мелкое зашить самим, зашейте. Ведь вы, наверно, не забыли, как я учил вас делать дратву, как зашивать дырочки, как подбивать подошву. Мелочь сделайте сами, а крупный ремонт – пригласите домой сапожника, и он вам сделает. Из моих сапог пусть сошьют сапоги маме…»
 
«Я очень доволен, что Шурик работает, – писал домой осенью 1941 года Александр Тетерин. – Таня, устраивайтесь на работу и работайте все: Маня, Шура и Вы. А потому Вам жить будет легче. Война ведь есть война, а поэтому нужно Вам заботу иметь о себе. Я для Вас сделал все, что мог и в моих силах. Скоро, Таня, разобьем проклятого изверга-немца, и тогда заживем опять хорошо и счастливо…»
 
Так почти и будет. А пока письма с фронта и письма из дома приносили счастье, зажигали искру жизни, возвращали в обугленные будни любовь и радость. «У меня чудное настроение, прямо танцевать хочется. Пришел и вздумал, что где-то там, за далеким Уральским хребтом, живет человек, который живет единственной мыслью обо мне… А в общем, еще увидимся, наверное, и будем жить долго-долго…»
 

Источник: Литературная группа «Раритет»

Еще события

7.05.2015

В честь 70-летия Победы вечером в Челябинске состоится грандиозный салют. Красочный фейерверк над речной набережной станет финальной точкой праздника и начнется в 22.30.

7.05.2015

День Победы в Челябинске намерены отметить с размахом. Праздничные мероприятия пройдут в течение дня во всех районах города, в общей сложности их намечено более 20.

7.09.2011

Аналогичные памятники культуры известны только в странах дальнего зарубежья.  Зюраткульский геоглиф сопоставим, например, со знаменитыми изображениями в пустыне Наска в Южном Перу.

2.09.2011

Естественнонаучный лицей № 13 в Троицке (Челябинская область), здание которого построено еще до революции, в 1900 году, торжественно открыл новый корпус.

31.08.2011

Фестиваль книги и чтения «Челябинск читающий» состоится в Челябинске 4 сентября. Под девизом «Читай и процветай, Челябинск!» он соберет на Кировке южноуральских книголюбов уже шестой раз.

31.08.2011

На фестивале «Дни высокой музыки», который пройдет с 8 по 17 сентября, этот уникальный инструмент представит южноуральцам скрипач Дмитрий Коган.

24.08.2011

В десяти школах Южного Урала откроются лаборатории для талантливых детей – на их создание каждое образовательное учреждение получит по 1 млн. рублей.

В этом разделе вы можете познакомиться с нашими новыми книгами и заказать их доставку в любую точку России. Добро пожаловать!

Шесть книг Издательского дома "Мой Город" стали победителями VIII областного конкурса «Южноуральская книга-2015». Всего на конкурс было представлено более 650 изданий, выпущенных в 2013-2015 годах.

Теперь каждый желающий может познакомиться с книгами ИД "Мой Город" (Издательство Игоря Розина) и купить их в электронном виде. Для этого достаточно пройти по ссылке.

Издательский дом «Мой Город» выполнит заказы на изготовление книг, иллюстрированных альбомов, презентационных буклетов, разработает узнаваемый фирменный стиль и т.д.

Украшения ручной работы

Эта детская книжечка - вполне "семейная". Автор посвятил ее своим маленьким брату и сестричке. И в каком-то смысле она может служить эталоном "фамильной книги", предназначенной для внутреннего, семейного круга, но - в силу своей оригинальности - интересной и сторонним людям.

История, рассказанная в этой очень необычно оформленной книге, действительно может быть названа «ботанической», поскольку немало страниц в ней посвящено описанию редких для нас южных растений. Впрочем, есть достаточно резонов назвать ее также «детективной», или «мистической», или «невыдуманной».

Сборник рассказов московского писателя Сергея Триумфова включает страстные лирические миниатюры, пронзительные и яркие психологические истории и своеобразные фантазии-размышления на извечные темы человеческого бытия.

Книга прозы Александра Попова (директора челябинского физико-математического лицея №31) «Судный день» – это своего рода хроника борьбы и отчаяния, составленная человеком, прижатым к стенке бездушной системой. Это «хождения по мукам» души измученной, но не сломленной и не потерявшей главных своих достоинств: умения смеяться и радоваться, тонуть в тишине и касаться мира – глазами ребенка.

Со страниц этого сборника звучит голос одного сада. Одного из многих. Потому что он жив и существует – благодаря одному человеку, автору этой книжки. И в то же время через эти стихи словно бы говорят все сады, все цветы, все деревья и травы мира. Может быть потому, что подлинная поэзия – универсальна и не имеет границ.

Роберто Бартини - человек-загадка. Кем он был - гениальным ученым, на века опередившим свое время, мыслителем от науки, оккультным учителем? Этот материал - только краткое введение в судьбу "красного барона".

"Люди спрашивают меня, как оставаться активным. Это очень просто. Считайте в уме ваши достижения и мечты. Если ваших мечтаний больше, чем достижений – значит, вы все еще молоды. Если наоборот – вы стары..."

"Отец Александр [Мень] видел, что каждый миг жизни есть чудо, каждое несчастье – священно, каждая боль – путь в бессмертие. А тем более цветок или дерево – разве не чудо Божье? Он говорил: если вам плохо, пойдите к лесу или роще, возьмите в руку ветку и так постойте. Только не забывайте, что это не просто ветка, а рука помощи, вам протянутая, живая и надежная..."

"Всего Капица написал Сталину 49 писем! Сталин не отвечал, но когда Капица, не понимая такой невоспитанности, перестал ему писать, Маленков позвонил Капице и сказал: «Почему вы не пишете Сталину, он ждет новых писем». И переписка (односторонняя) возобновилась".

"Через цвет происходит таинственное воздействие на душу человека. Есть святые тайны - тайны прекрасного. Понять, что такое цвет картины, почувствовать цвет – все равно, что постигнуть тайну красоты".

"...Ненависть, если и объединяет народ, то на очень короткое время, но потом она народ разобщает еще больше. Неужели мы будем патриотами только из-за того, что мы кого-то ненавидим?"

"Внутреннее горение. Отказ от комфорта материального и духовного, мучительный поиск ответов на неразрешимые вопросы… Где все это в современном мире? Наше собственное «я» закрывает от нас высшее начало. Ведь мы должны быть свободными во всех своих проявлениях. Долой стеснительность!.."

"В 1944 году по Алма-Ате стали ходить слухи о каком-то полудиком старике — не то гноме, не то колдуне, — который живет на окраине города, в земле, питается корнями, собирает лесные пни и из этих пней делает удивительные фигуры. Дети, которые в это военное время безнадзорно шныряли по пустырям и городским пригородам, рассказывали, что эти деревянные фигуры по-настоящему плачут и по-настоящему смеются…"

"Для Beatles, как и для всех остальных в то время, жизнь была в основном черно-белой. Я могу сказать, что ходил в школу, напоминавшую Диккенса. Когда я вспоминаю то время, я вижу всё черно-белым. Помню, как зимой ходил в коротких штанах, а колючий ветер терзал мои замерзшие коленки. Сейчас я сижу в жарком Лос-Анджелесе, и кажется, что это было 6000 лет назад".

"В мире всегда были и есть, я бы сказал так, люди этического действия – и люди корыстного действия. Однажды, изучая материалы по истории Челябы, я задумался и провел это разделение. Любопытно, что в памяти потомков, сквозь время остаются первые. Просто потому, что их действия – не от них только, они в унисон с этикой как порядком. А этический порядок – он и социум хранит, соответственно, социумом помнится".

"Я не турист. Турист верит гидам и путеводителям… А путешественник - это другая категория. Во-первых, ты никуда не спешишь. Приходишь на новое место, можешь осмотреться, пожить какое-то время, поговорить с людьми. Для меня общение по душам – это самое ценное в путешествии".

"В целом мире нет ничего больше кончика осенней паутинки, а великая гора Тайшань мала. Никто не прожил больше умершего младенца, а Пэнцзу умер в юном возрасте. Небо и Земля живут вместе со мной, вся тьма вещей составляет со мной одно".

"Я про Маленького принца всю жизнь думал. Ну не мог я его не снять! Были моменты, когда мальчики уставали, я злился, убеждал, уговаривал, потом ехал один на площадку и снимал пейзажи. Возможно, это одержимость..."

"Невероятная активность Запада во всем происходящем не имеет ничего общего ни со стремлением защищать права человека на Украине, ни с благородным желанием помочь «бедным украинцам», ни с заботой о сохранении целостности Украины. Она имеет отношение к геополитическим стратегическим интересам. И действия России – на мой взгляд – вовсе не продиктованы стремлением «защитить русских, украинцев и крымских татар», а продиктованы все тем же самым: геополитическими и национальными интересами".