Это интересно

МИХАИЛ ФОНОТОВ
Писатель, краевед

"Каждый раз, когда поднимаюсь на Нурали, на меня находит наваждение какой-то инородности или даже инопланетности. Сам хребет выглядит стадом огромных ископаемых животных, которые в глубоком сне лежат, прижавшись друг к другу. Он словно скован беспробудной задумчивостью, он каменно молчит, но кажется, что где-то внутри его тлеет очень медленное и едва угадываемое желание пробудиться".

АНДРЕЙ ЯНШИН

Можно ли всю жизнь прожить у реки и так и не побывать у ее истока? Конечно. Но побывать – лучше. Но зачем?

Вход в аккаунт

Мой земной шар. Размышления о сокровенном

Михаил Фонотов. Мой земной шар. Размышления о сокровенном  (цикл очерков)
МИХАИЛ ФОНОТОВ

 

Прощать – прекрасно

 

Только и сказать: «Прости...»

Когда человек произносит «прости меня», он – прекрасен. Может быть, он никогда не бывает так прекрасен, как когда прошепчет: «Я прошу меня простить».

Прощение – не слабость, а сила.

Почему-то считается, что признание своей ошибки унижает. Люди упираются до последнего, защищая свою «гордость»: «Извиниться перед ним? Никогда!» Так и упиваемся этим «никогда», хотя оно рубля ломаного не стоит.

Не прощает – мелочный, прощает – великодушный.

Да, конечно, сказать «прости» трудно. Трудно потому, что перед тем, как произнести эти два слога, у тебя где-то там, в груди, ближе к левому плечу, должно что-то перемениться. Узелок, затянутый там, надо ослабить. Не затянуть еще сильнее, а ослабить. Сначала чуть-чуть. Это первое «чуть-чуть» всегда требует усилия. Но потом узелок поддастся, поддастся... И когда развяжется – вдруг, неожиданно, станет легче дышать.

Развязав узелок обиды, мы готовы простить. Но еще не простили. Согласитесь, внутренне мы прощаем гораздо чаще, чем на самом деле. Но мало признать свою неправоту наедине с самим собой, надо это сделать гласно. Голосом. Слышно. Мало чувствовать свою вину, ее надо высказать. Надо сделать усилие и заставить свою гортань, свои голосовые связки выдохнуть слова прощения.

Прощение необходимо не столько прощаемому, сколько прощающему. Конечно, выслушивать извинения приятно. Тот, кого вы простили, будет удовлетворен. Но – поверхностно. Не очистительно. Ну, утешится его самолюбие. Может быть, даже он слегка обольстится. А вы, а вы вымоете из себя мусор обид, очистите свою душу от ядовитой желчи, чтобы приняла она легкое дуновенье доброты. Нет ничего хуже – когда на душе тяжесть, какой-то свинцовый осадок. Когда в ней беспорядок.

Лучше прощать, чем быть прощенным.

Слово «прости» обезоруживает. Того обезоруживает, к кому обращено. Даже отъявленный хулиган перед ним теряется, сникает. Потому что «прости» не означает «сдаюсь на милость», оно переводится иначе – «я к тебе добр». А как реагировать на откровенное предложение доброты? Ненавистью? Таких людей мало. Если они есть.

Конечно, злость срывается с языка, как с трамплина, а доброе слово надо вытягивать из себя на канатах. К сожалению.

Да, только и сказать: «Прости». Но жить, прощая, трудно, почти невозможно. Жизнь на планете Земля такая – кажется, злобы в ней – океан, а доброты – ручеек. Это, к счастью, не так. Но если в жизни поровну черного и белого, утешит ли это нас? Вряд ли. Однако Творец именно так устроил, чтобы добро и зло уравновешивали друг друга. На Земле никогда не победит зло. Но не победит и добро. Значит, надо жить в условиях, которые даны.

На то мы и люди, чтобы понимать друг друга. Понимать и прощать. Когда виноват, прощать. Когда не виноват – прощать. Когда он виноват, когда я виноват. Когда не понять, кто виноват. Кто-то обиделся, неизвестно почему...

А если обида... Если обида перехватила дыхание... Если никто не мил и ничто не мило... Тогда...

Тогда бы – бережок у спокойной воды. Неподвижный, отстоявшийся в теплоте воздух. Рыбий запах от вязкого ила. Стрекозы, порхающие над осокой. Утки, шлепающие по темной глади залива. А дальше, за рекой, дорога в прохладной тени берез, уходящая в сизую даль. Сидеть здесь, потеряться здесь, в этом раю, утонуть в нем, раствориться... Смотреть на божий мир долго-долго, не шелохнувшись, сквозь проступившие на глаза слезы...

Простите меня, люди добрые...

 

 

Круги на воде

 

Если есть минут двадцать, хорошо все отбросить, сесть на берег озера и отрешенно уставиться на воду. И чтобы пологие медленные волны накатывались на отмель. И чтобы из воды точкой торчала верхушка камня. И чтобы от этой верхушки, как от маяка, расходились круги. Еще не успеет растаять самый большой круг от маячка, как вокруг него возникают новые. И сколько бы ни было волн, каждая откликнется у торчащего камня расходящимися кругами.

Почему-то приятно сидеть и смотреть на эти легко расходящиеся, не устающие возникать и исчезать круги, на переплетенье волн, на переливы света на поверхности воды. И особая прелесть еще в том, что всякий раз, когда волна наплывает на верхушку камня, возникает едва уловимый всплеск. Будто вода разговаривает. Перешептывается. Конечно, она разговаривает сама с собой. И сама не знает об этом. Только я понимаю, что она разговаривает, и мне хочется слышать воду и что-то сказать ей. Поговорить.

Почему-то я знаю, что вода меня успокаивает. Будто бы она догадывается, что я всегда на нервах, что устал от напряжения, которое стягивает меня веревками, и мне необходимо развязаться, расстегнуться, освободиться от пут. И в самом деле пульс кругов меня ублажает, а плеск воды будто бы уговаривает: успокойся, успокойся – успокоился?

Не знаю, сколько проходит времени, но вдруг я вижу себя как бы со стороны: сидит человек у воды, не шелохнется, замер, будто соединился, слился с озером, с камнями на его берегу, с березами и ольхами – со всем, что вокруг. Сколько он сидит? Минуты, дни или века?

Было время, очень далекое, когда на земле уже был свет, но не было глаз, когда были звуки, но не было ушей. Никто не слышал ни раскатов грома, ни плеска воды. Никто не видел ни рассветов над океаном, ни игры света на волнах. Какой ужас! Вокруг так много всего, а некому – воспринять…

Наука выяснила, что жизнь сначала обзавелась зрением. Что даже самые первые живые существа знали, что есть свет. Всем телом, как дождевые черви, воспринимали его волны.  Потом клеточки, чувствительные к свету, собрались в пятнышки, обосновались пузырьками в ямках, отгородились прозрачным покровом… А трилобит, обитавший в древних морях 250 миллионов лет назад, успел обзавестись двумя сложными фасеточными глазами…

Рецепторы, воспринимающие колебания воздуха, его волны, проявили себя позднее.

Круги… На воде, в воздухе, везде…

 

 

Прогресс и счастье

 

Как-то газета «Аргументы и факты» опубликовала необычную карту: наша планета, оба ее полушария – ночью. Американские ученые сделали эти снимки со спутников, чтобы посмотреть, как Земля освещена в ночное время. И посмотрели. И дали нам посмотреть.

На этой карте ослепительно освещен весь запад Европы. В белое пятно сливаются огни на востоке США. Пожалуй, так же светло на островах Японии. До Урала светится и Россия, однако не так ослепительно. (И Челябинск не потерялся во тьме). Белые цепочки тянутся вдоль Сибирской магистрали. Довольно светлы Индия, юго-восток Китая. Горят огни вдоль побережий Южной Америки и на севере Африки. А остальные территории – внутренняя Африка, внутренняя Южная Америка, внутренняя Австралия, Сибирь, Чукотка, горы Тибета, пустыня Гоби, север Канады, Гренландия и, уж конечно, полюса – во мраке.

Это – карта земных цивилизаций. Или планетного расселения? Или земного счастья? Взглянул на карту и увидел, кто как живет – кто светло, а кто мрачно. Кто в прогрессе (электричество!), а кто в регрессе (без электричества).

Когда зимой, сидя у лунки, с середины озера –  в десятках километров от дома – я впервые позвонил жене по сотовому телефону, это не сразу уложилось в моей голове. Это ж надо так: нажал три кнопочки – и на тебе, голос жены. Я ей сказал о себе, она – о себе. Обменялись информацией. Очень удобно. Если что-то случилось, не надо искать телефон, привязанный к проводу. Звони с любого места. Проси помощи. Давай указания. Советуйся. Объясняйся. Прогресс!

То ли еще будет. Вся наша жизнь, говорят, привяжется к «трубке». Сотовый, он ведь не телефон, а радиостанция. С меня сто потов сошло, когда я на военной стажировке ползал в сталинградских степях с армейской рацией на спине, а тут – рация в ладони. И не только рация, а компьютер с выходом в Интернет, а еще встроенная фотокамера, телевизор, видеокамера и что угодно еще. Полная электронная коллективизация. При этом «трубка» на глазах уменьшается в размерах. Обещают: ее зашьют нам куда-нибудь под кожу, и мы будем связаны с ней если не мысленно, то словесно.

Хорошо? Конечно. Но к прогрессу быстро привыкаешь. И так же быстро обнаруживаешь, что не «трубка» привязана к тебе, а ты к ней. Что от нее нет спасенья. Что ты скоро сойдешь с ума от избытка информации. Что у тебя нет ни минутки покоя, тебе нигде не уединиться...

От прогресса не надо ждать, а тем более – требовать счастья. Прогресс и счастье – они не вместе, а рядом, на двух параллельных прямых, которые, может быть, как в эвклидовой геометрии, никогда не пересекутся. На свету счастья не больше, чем в темноте. В темноте, замечено, его бывает даже больше.

Я давно уже не ругаю прогресс. Да, у счастья своя география, но жить так, как живут на реке Сене – достойно человека, а так, как на реке Конго – нет.

 

 

Чувствуй!

 

Их двое, выбирайте: один – умный, второй – сердечный. Трудный выбор? Хочется, чтобы не двое, а один – умный и сердечный? Нет, надо выбрать одного.

Я выбираю сердечного.

Ум, он холодный, «правильный», обращенный в себя. А сердце, оно теплое, даже горячее, искреннее, обращенное к людям.

Ум – говорит, и не знаешь, верить или нет. А сердце – молчит, только слезы на глазах, как не поверить…

Сердце – транслятор чувств и антенна, их воспринимающая. Как и ум, оно бывает разных размеров – маленькое, малое, большое, великое…

Самые чувствительные «антенны» – у поэтов. Сердце Пушкина… Мы и понятия не имеем о том, что бывают и такие сердца... Что оно может так много вместить. Так остро откликаться, так горько отчаиваться, так сильно переживать. Не я первый удивляюсь, как просто, легко, играючи Пушкин поднимается к мудрости. Мудрости ждут от других, от серьезных, вдумчивых, глубокомысленных, а он мудр – естественно, без усилий, кажется, неожиданно и для самого себя. А так, в жизни, – ничего особенного, ветреный острослов, легкомыслие на каждом шагу, сплошное балагурство и непочтение…

Осмелюсь утвердить: поэты – самые-самые люди. Остальные – после них.

Александр Герцен сказал, что «не сердце, а разум судья истины». Судья истины? Пусть так. Но не красоты. Красоту судит сердце. Легче соглашусь с Федором Достоевским: «Великие мысли происходят не столько от великого ума, сколько от великого чувства». И его же афоризм: «Мысль зарождается в сердце».

Мы советуем: думай. А надо подсказать: чувствуй. Почувствуй – и подумается.

Все, что принято сердцем, через него «пропущено», омыто его кровью, им переплавлено и пережито, – обретает особое качество, новую ценность, быстрый отзвук, долгое доверие. Любое дело, исполненное «от сердца», как бы отмечено «знаком качества». Кто бы ты ни был, не пощади себя, взволнуйся, переживи чужое, стань на место другого, «поработай» сердцем – и тебя благодарно поймут. И ответят тем же. Без чувств можно делать все, что угодно, но и в любой сфере деятельности можно работать «с чувствами».  Везде, где возникает творчество, которое есть страсть.

Хватило бы сердца на всех и на все…

Люди соединяются сердцами. 

Мысль и чувство, наука и искусство, истина и красота, физики и лирики – люди делятся на умных и сердечных. Поэт Василий Федоров выразил это так: «Я признаю с учеными родство, но признаю и разницу от века: ученый расчленяет естество, поэты собирают человека».

Одна сказка, в которой Он – Разум, а Она – Чувство, заканчивается тем, что они поженились. Конечно-конечно, мы – единое целое. Однако же – из двух половинок… Разум говорит: надо. Чувство говорит: хочется…

Прекрасно, когда хочется.

 

 

Радость соглашаться

 

Прежде, признаться, я был не прочь ввязаться в спор, броситься в словесную драку, сразиться против мнения «напротив», говорить, говорить и не выговориться… Теперь же стараюсь уходить от спора. Слава Богу, у меня было время убедиться в том, что как бы горячо и страстно я ни говорил, какие бы ни приводил доводы, резоны и аргументы, каким ни был вроде бы убедительным и доступным, ни разу никого не убедил. А если так, если спорить бесполезно, то что из этого следует? Не спорить! Только и всего.

Теперь я не спорю. Человек говорит, а я слушаю. Не встреваю, не возражаю – слушаю. Более того, я охотно соглашаюсь, киваю головой в знак согласия, говорю, если к месту, «Вы правы». Или молчу, если собеседник говорит совсем уж не то. И, к своему удивлению, я обнаруживаю на лице сидящего против меня человека «тихую» благодарность за то, что я его не перебиваю, не сталкиваю с мысли, не рву нить рассказа. А всякий раз, когда я с ним соглашаюсь, лицо его светлеет изнутри, его переполняет едва ли не восторг. Поверьте, мало того, что он уходит так, будто несет охапку подарков, но мне, вдогонку, и самому радостно от того, что сделал человеку приятно.

Так я открыл радость соглашаться.

А споры никакой радости не приносят. Одну досаду. У меня был коллега, с которым довольно долго дружил. Когда он вышел на пенсию, время от времени заходил ко мне – поговорить. Наши разговоры, однако, становились все острее. Я говорил свое, он – свое. Меня это, в общем-то, не смущало. Если мнения не сходятся, то, думал я, это не помеха дружбе. Но мой коллега все чаще уходил сердитый, а приходил «прокурором», обвиняя меня в том, что я изменил каким-то неизменным идеалам. Дело дошло до того, что теперь он проходит мимо, не здороваясь.

Что ж, я и на это согласен. Надеюсь, что такой вызов и выпад моего бывшего коллеги укрепляет какой-то его внутренний стержень, дает чувство уверенности, правоты и даже, может быть, победы. Пусть так ему лучше.

Я не знаю, что рождается в споре. Разве что распря. Кстати, разве это спор – у телеведущего Соловьева в «К барьеру!»? Или – у Малахова в «Пусть говорят»?» Вот именно, все говорят и никто не слушает. Одно хорошо перед телевизором – слушать можно, а говорить нельзя.

Теперь я говорю себе: не спорь. Не спорь с женщиной. Сразу, заведомо с ней согласись. Она не виновата в том, что не переносит возражений. Зато сколько раз ты с ней согласишься, столько раз она будет тебе благодарна. Как поет Алла Пугачева? «Пускай я в рассужденье впадаю в заблужденье – не спорь со мной, не спорь со мной».

Не спорь с ребенком. Не спорь с дураком. И с мудрецом не спорь. Не спорь с пьяным. Не спорь с боссом. Не спорь с природой. Не спорь с судьбой. Наконец, не спорь с эхом…

Не спорь, а согласись. Люди хотят быть правыми. И они правы.

Это все. Я высказался. И если не прав, то – соглашусь. А как думать и как поступать – это уж дело мое.

 

 

Час заката

 

Я сижу на берегу шершневского «моря», на каменном мысу. Далеко за березняками на том берегу заканчивается земля и начинается космос. Где-то там, за горизонтом, ниже горизонта – Харлуши, Увильды, Нязепетровск, еще дальше – Вологда, Петербург, Стокгольм, Гренландия...

Я пришел на демонстрацию заката.

Каждый вечер солнце высвечивает свои закаты. Иные из них изумительны. Никакая живопись не сравнится с ними. А нам не до закатов. У нас дела. Ну, бывает, из окна автомобиля успеешь схватить полыхающий край неба, только промелькнет едва осознанный миг восхищения – и все пропало за придорожными деревьями.

Однажды я спросил себя: неужели ты проживешь жизнь, так и не увидев закат от начала до конца? Нет, ответил я себе, однажды я выберу вечер и просижу на закате час или больше – пока он будет продолжаться. Все брошу, сяду и буду смотреть закат, как кино. Смотреть и думать. Я предчувствую, что этот не земной, а космический фильм не даст мне думать о том, чем я жил весь день. Ну что перед лицом закатного солнца мои дневные волнения, страхи, копошения, дерганья, мелкотня? Нет, я буду размышлять о чем-то очень важном, может быть, о главном, сокровенном. И может быть, откроется мне тайна бытия, его смысл и суть.

И вот сегодня, 22 июня, я сижу на берегу шершневского моря – до заката остается, по моим прикидкам, час времени.

Светило еще высоко. Высоко? А как это измерить? Чем измерить расстояние от него до горизонта? Километрами? Нет, пожалуй, метрами. И сколько же метров? Сотни? Нет, может быть, десятка два. Или это не так?

Ослепительный солнечный диск выскользнул из-за кромки облака. Зеркальный диск солнца – вы замечали? – всегда переливается, будто покачивается: блеснет то одним сегментом, то другим.

Солнце ослепило меня, я закрыл глаза от боли.

Мой зрачок и солнце. Два диска будто бы одинаковые по величине. Между ними по прямой, по лучу – 150 миллионов верст. Мой глаз на таком расстоянии способен увидеть солнце, а солнце способно причинить глазу боль. Мы – в контакте.

Конечно, коротка человечья жизнь, но и ее надо воспринимать, как случайный подарок. Я есть на белом свете, а кого-то нет. И не было никогда. И не будет. Даже и не сказать, кого нет. Он – не родился. А мог бы. Таких, кому не случилось жить, может быть, много больше, чем нас, которым дано осознать себя в мире. Они не вышли из тьмы, оставшись в ней, в смерти, на веки вечные.

Все бледнее небо над березняками на том берегу, все больше в облаках огня, золота. А прямо надо мной осталось одно реденькое облачко, которое плывет поперек заката. Я всегда удивляюсь, как такое облако держит форму. Пар, а не рассеивается. Что-то сбивает его клоком. Пусть и рыхлый, а клок.

Иллюзия: тот берег, полоса туч над ним и солнце – они вместе, в одной плоскости.

Светило снова спряталось, из-за серой пелены высвечивая кромку далеких облаков, наливая сиянием сам воздух, эфир, плавно меняя тона, набирая все больше румянца, красноты.

Я сижу, не могу оторваться от перелива красок, от медленной, едва заметной, но неуклонной перемены пейзажа, когда не сразу осознаешь, что перед тобой уже сменились десятки картин, нарисованных солнцем.

Но уже позади те минуты заката, когда он сиял, предаваясь последней радости, не думая об уходе. Осталась узкая полоса между березняком на горизонте и полосой длинной тучи. Опустившись к ней, солнце еще раз блеснуло, будто приплюснутое, и покорно скрылось за березняком.

И весь закат. Смысл бытия, увы, я не открыл. И пусть. Но теперь у меня есть хороший ответ на хороший вопрос. Где-то в межзвездных далях, допустим, меня спросят:

 – Ты жил на Земле?

 – Жил.

 – А земной закат солнца видел?

 – Видел.

Я это видел. И это у меня не отнять.

Я признаю тебя, закат. Я тебя принимаю. Чему быть, того не миновать.

 

 

Мой земной шар

 

Я купил себе глобус. Это шарик с голубизной океанов и охрой материков. Я поставил его на стойку компьютера – слева от меня и чуть выше уровня глаз. Теперь достаточно поднять глаза – и земной шар передо мной. Я могу отстраниться от Земли, посмотреть на нее со стороны, подумать о чем-нибудь планетарном, космическом. И представить себя на ней. Урал, он как раз на верхушке шара, коричневый поясок между двумя зелеными пятнами. Если взять грубо, то это перекрестье 60-го меридиана и 60-й параллели.

Интересно: а что у меня внизу, под ногами? А под ногами у меня в Южном полушарии, представьте себе, Порт-Стенли на Фолклендских островах. Это, я думаю, самый настоящий конец света. Далекий рубеж Атлантики и Тихого океана. О, Господи, – горы Патагонии! Чуть западнее – берега Аргентины и Чили, сходящиеся у Магелланова пролива. Рядом – Огненная Земля. И очень даже близко дрейфующие льды Антарктиды, ее суровое дыхание...

Там, в Порт-Стенли, все другое. Люди ходят вниз головой. А над их головами – другое небо. И даже другое солнце: у нас дневное, а у них – ночное, у нас осеннее, а у них – весеннее. Много у нас разного и наоборот, но что-то очень важное – похожее или одинаковое. Главное, мы – жители одной планеты, и, как бы далеко не жили друг от друга, наверняка на экранах наших телевизоров попадаются одни и те же сюжеты о событиях в мире.

А Земля, планета наша, она какая?

Хорошая планета. И даже прекрасная. Лучше всех. Такой ответ – самый верный.

Конечно, можно вспомнить Маяковского: для счастья планета наша мало оборудована. Можно упрекнуть планету в том, что на ней много необузданного зла. Что – уму непостижимо: люди убивают людей. Можно сокрушиться тем, как тяжко дается ее обитателям соленый кусок хлеба. Как липкие страхи преследуют нас по пятам. Можно посетовать на то, что очень часто одна душа не понимает другую, что среди людей очень много холодных взглядов, кривых усмешек, тупых затылков и закрытых сердец. Есть, что припомнить. Мы ли не мастера на обиды...

Но планеты не выбирают. На них живут и умирают. О своей планете можно сказать то же, что и о матери: я ее люблю. 

Мне близок срок уходить. Я уйду в свою планету. Что будет после меня? Надеюсь, все то же. Будет звучать музыка. Какая музыка? Мало ли что... Очень русские мелодии Георгия Свиридова. И – тоже вечная – «Цыганочка» с выходом. Останутся мои озера с их закатами-симфониями. Останутся влажные глаза взволнованной женщины. И мой сад, в котором по весне каждая травинка всходит мной...

Мне жаль, что хотя бы иногда не смогу я посмотреть на Землю с какой-то высоты: что – после меня? Я чувствую вину перед своим сыном и дочерью, перед внуком и внучкой, что оставляю им Россию в упадке и Землю – в раздорах...

Мы еще и не думали обустроить свою планету. А начинать – как? С себя. Cо своего дома, двора, улицы... Может быть – до звезд.

Простите за искренность.

 

 

Я еще здесь

 

Я еще здесь... Я еще, слава Богу, здесь, на этом неустроенном, раздраенном, раздираемом неуемными страстями, задуваемом ветрами ненависти и жестокости, тысячу раз проклятом белом свете. Я еще здесь. И не хочу уйти отсюда, кануть. Что-то меня здесь держит. И сказать не могу – что. Ведь, в сущности, ничего хорошего здесь нет. Бестолковая беготня и суета, бесконечные страхи и угрозы, безнадежное непонимание, миражи любви и доброты, торжество зла и смерти. Что здесь хорошего?

Один человек бьет кулаком другого – в лицо. Сбивает с ног. Пинает его ногой. Выхватывает нож. Втыкает острую сталь в живое тело... Это кто? Человек? С таким жить на одной планете?

То, что люди убивают друг друга, не оставляет никаких надежд. А мы ведем себя терпимо, будто так и надо. Понимаем! Опустили гроб в могилу, засыпали землей – соблюсти бы обряд. Убитые лежат в могилах, убийцы ходят по земле. Среди нас, среди людей, – на улице, в трамвае, в магазине... Жизнь продолжается.

Как после этого жить?

Живем...

Кто бы мне объяснил, как малышка с наивными, чистыми, удивленными глазами через годы становится убийцей...

Я-то уйду, но здесь останутся родные люди. Я и рад был бы оставить их – на светлой, доброй земле. Но страшно бросать здесь, где их ждут столько невзгод, несчастий, неудач, невезений. Где прожить жизнь – всего лишь счастливая вероятность.

Трудно все-таки уходить. Будто здесь у меня еще какие-то дела, кому-то еще нужен, что-то еще не увидел, не почувствовал, не запомнил. И все-таки жаль почему-то, что все будет, кроме меня. Что-то в этом несправедливое. Меня нет, а все продолжается? И никакого возврата? Никакого? Сколько бы ни было впереди лет – десять, сто, тысячу, миллион? На веки веков? Обидно до слез. Как будто выгоняют из родного дома. Ведь тут, на этом белом свете, все – мое, знакомое, привычное. Мои следы на дорогах, тротуарах, тропинках. Мне кажется, что даже улицы, дома, деревья Челябинска узнают меня, привыкли ко мне. Я объездил много городов и стран. Но «моя» и та земля, где не бывал. Европа – вот она, рядом. А где-то далеко – Австралия. Я точно знаю, что она есть. И Арктика с Антарктикой, и тайга с пустынями, и вершины с низинами, и вся россыпь океанских островов – они есть. И они мои. Планета – моя. И все без сожаления потерять?

Что ж, потеряю. До меня уходили, уйду и я. Утешусь сознанием того лишь, что я был на этой планете. Я стоял на земном шаре, а передо мной величественно и торжественно поднимался диск солнца. Будто именно для меня поднимался, чтобы я увидел космическую церемонию земного рассвета. А надо мной, над моей головой, голубела вся невидаль космической бездны. Я видел и унесу с собой, как прохладным летним утром солнечные лучи алым золотом подкрашивают прозрачные облака. Как пахнет трава у воды – ряской, болотом и рыбьей чешуей. Как трепетно блестят капельки росы на паутине. Как покойно ходят круги на речной глади...

Я уйду, и все, чем недоволен на этой грешной земле, – исчезнет. Как рукой смахнет. Смерть освободит меня от всего, что не дает мне спокойно жить, что не могу я понять и принять, перед чем я бессилен, что тревожит, возмущает, будит по ночам, терзает так, что жить не хочется. Все черное – пропадет. Волшебно исчезнет. Исчезнет? Но что-то же не исчезнет? Нельзя же, чтобы ничего не осталось. Это и вообразить нельзя. «Ничего» – это как?

Так. Здесь все – черное, белое и все другие цвета и оттенки. А там – ничего... Даже вечного мрака там нет.

Невозможно жить на земле. И невозможно уйти. И нельзя не уйти.

Я иду по вечернему Челябинску – как по дну огромного города. Смутно воспринимаю людей, огни, звуки. Падающий снег успокаивает, будто материнская песня у колыбели. Где-то вне меня – неугомонный, невозмутимый, никак на меня не реагирующий, знающий только свое – город. Я иду и с каждым шагом про себя повторяю: «Я еще здесь, я еще здесь»... И неожиданно чувствую: меня захлестывает, окутывает и как бы поднимает теплая волна радости. Все – ерунда, все преходящее и напускное перед тем, что я еще здесь.

 

Я думу свою

без помехи подслушаю,

Черту подведу

стариковскою палочкой:

Нет, все-таки нет,

ничего, что по случаю

Я здесь побывал

и отметился галочкой.

 

Своя «галочка» у Александра Твардовского, своя у меня и у каждого из нас, кому выпало побыть живым.

 

 

© ООО «Диалог-холдинг»

© Фото - Александр Соколов

 

Вокруг

"Наше время -  время коротких расстояний, одноразовых подгузников, разовой морали, связей на одну ночь; лишнего веса и таблеток, которые делают все: возбуждают нас, успокаивают нас, убивают наc..."

Интервью с Михаилом Саввичем Фонотовым

"Все, что нам нужно, – это очеловечиться. Просто стать самими собой. Мы вроде бы уже знаем, что такое человек, но пока еще не можем к нему прийти..."

В круге

"Кто-то мне скажет: ну, вот, нашел о чем печалиться, о какой-то дикой яблоньке на обочине дороги. Да, согласен, бывают и не такие печали. Уж от этого никуда не деться. А мне запала в душу эта яблоня. Она была для меня как бы человек. Сначала как девушка-подросток, а потом – что тебе Золушка-невеста, особенно по весне".

Фрагмент из книги Михаила Фонотова "Времена Антона"

"Я хочу увидеть Антона Макаренко. Да, увидеть. Со стороны. Как он идет по тротуару мимо цветников. И – во весь рост, с ног до головы. И, конечно, – его лицо. Сквозь стекла очков всмотреться в глаза… Я хочу увидеть Антона Макаренко – человека, который воспитывает".

Как ни странно, о кунашакском метеоритном дожде никто не вспомнил, а он был «тяжелее» челябинского. Тогда не было таких средств связи, которые способны за считанные минуты разнести новость по белу свету. И потому «скромный» кунашакский дождь не имел шансов на такую раскрутку, как «шумный» челябинский. Хотя и был «весомее».

Что есть война? Фрагменты из дневников

Мария Волошина: «Как человечество может быть в таком ужасе? Вся Европа! Весь мир. Да что же это такое?.. Почему Гитлер, Сталин, 3, 4, 10 – сколько их, могут посылать на убийства, на смерть, разорять, словом, делать войну и все ее ужасы? Почему миллионы не могут сказать: не можем больше так жить!»

М.С. Фонотов. Мысли о конце света

Конец света – не наша забота. Можно не сомневаться, что мы, каждый из нас и все вместе, закончимся раньше, чем Белый Свет. И пока наши атомы не рассеялись в космосе, уподобимся Циолковскому, чтобы «до обморока» испытывать восторг от созерцания Вселенной, ее Причины и ее Творца.

"Он жил при Пушкине, и был на два года его старше. У них были общие знакомые, и очень возможно, что Александр Сергеевич кое-что читал «из Кудряшева» в «Отечественных записках». Он жил через 50 лет после Пугачевской войны, но Пугачев был ему остро интересен. При нем шла Отечественная война: в 1812 году ему было 15 лет. На все, про все Кудряшеву было отведено 30 лет жизни".

О Герберте Гувере, 31-м президенте США

"Президент Гувер в Кыштым не приезжал. В Кыштым приезжал Герберт Гувер – горный инженер, набирающий обороты бизнесмен, человек, много поездивший по миру. Кыштым для него – одна из многих географических точек".

Об Александре Чижевском

"Он – космист. То есть земной человек, умеющий охватить безбрежное космическое пространство. Это – вообще. А в частности, он – ученый и поэт. Он – историк и медик. Он – изобретатель и художник-акварелист. Он – физик и археолог. Он статистик и музыкант-пианист. Он – полиглот и социолог. Он – дворянин, солдат и Георгиевский кавалер. Он, наконец, – гелиобиолог, солнечный биолог".

Очерк М.С. Фонотова

Чтобы понять, что такое лес и что такое степь, надо в жизни иметь хотя бы два случая – в жаркий летний день из степи войти в лес, а потом из леса – в степь. Например, из высоких аркаимских степей перейти под сень соседнего Рымникского бора.

Святитель Николай Сербский - о Промысле Божием, спасении души и ожидании смерти

Мысль о Промысле Божием в человеческой жизни – величайшая мысль, достойная человека. Забота о спасении души – величайшая забота, достойная человека. Ожидание смерти – величайшее ожидание, достойное человека.

Михаил Фонотов - о своем друге, фоторепортере, удивительном человеке Михаиле Петрове

Душа – она впечатлительна. Она – тоже фотоаппарат. С очень чувствительной пленкой. И объектив у нее – какой хочешь, на ширь и на даль, на приближение дали и на растяжение шири. Глубина резкости у него – без ограничений и диафрагма – снимай хоть в темноте.

"Это здание – какое? Яркое, пестрое, красочное, зеркальное, отблескивающее, отсвечивающее… Красиво? Красиво… Даже слишком. В очередной раз не повезло архитектуре. Опять ее отодвинули, и она послушно уступила место торговле, сопернице сильной, бесцеремонной и – непобедимой".

"Хорошо бы понимать, что само желание свободы – неволя, несвобода. Не желать, а быть – вот задача".

Очерк из книги М.Фонотова "Родная старина"

Есть у нас на Южном Урале одна река и одна гора, которые древнее самой глубокой древности. Гора называется Карандаш, а река – Изранда. О них мало кто знает даже в Кусинском районе, где они расположены.

Размышления

"В последние десятилетия наступила эпоха словоблудия, поток поверхностных слов захлестывает главное. Мне кажется кощунством распущенность на кино- и телеэкранах, когда выволакивается наружу все, что только можно показать. Пришвин сказал: у дерева есть корни. Но если вы эти корни обнажите и вывернете, дерево засохнет! В нас есть глубина, которую нельзя обнажать, есть тайна, которая хранится в целомудрии".

"Каждый раз, когда поднимаюсь на Нурали, на меня находит наваждение какой-то инородности или даже инопланетности. Сам хребет выглядит стадом огромных ископаемых животных, которые в глубоком сне лежат, прижавшись друг к другу. Он словно скован беспробудной задумчивостью, он каменно молчит, но кажется, что где-то внутри его тлеет очень медленное и едва угадываемое желание пробудиться".

Очерк из книги М.Фонотова "Родная старина"

"Тогда, сто лет назад, и сейчас у нас нет ничего такого, что имело бы “столичную цену”. Ничего, кроме Тургояка. Паломники Тургояка – это очень длинный список. Спасибо гостям, они дали нам понять, что такое Тургояк. Чего-чего, а толк в красоте они знали. Они, избалованные красотами Альп и Швейцарий, за две тысячи верст добирались до Урала, чтобы увидеть и показать детям наш Тургояк".

Кто-то мне рассказывал, как однажды (вскоре после войны) он был поражен видением, подобным наваждению: в лесу, на берегу одного из каслинских озер, вдруг возникли странные люди в нездешних одеяниях, изъяснявшиеся на немецком языке... Десант немецких ученых на Сунгуле тогда, в 1947 году, и верно, весьма напоминал инопланетный.

Беседа с археологом Г.Х. Самигуловым о раскопках на Ярославской площади

"Мы будем говорить  об истории Челябинска. И, может быть, самое интересное и интригующее, самое неуловимое в этой теме – та грань, когда Челябинска еще не было, но перед самим его появлением.  Если на эту точку посмотреть с какой-то высоты, например, в 1736 году, – как всё выглядело? Что было и чего не было?.."

Великий государственный муж, умелый администратор, искусный инженер, ловкий и находчивый дипломат, верный сын церкви – таким видели Неплюева его соратники. Современники ценили его за то, что Отечеству он служил «не из мзды, а из утешения совести и нравственного долга». Враг «вольнодумства, суеверия, ласкательства и потакальщиков», Неплюев «никогда ни от кого, ни за какое дело ничего не взял». Так-то. Намек.

О судьбе и творческом наследии первого русского "цветописца" С.М.Прокудина-Горского

Сто лет назад в Царском Селе встретились государь Николай II и фотограф С.М.Прокудин-Горский. Фотограф показал императору свои цветные фотографии. В то время и черно-белые снимки были большой редкостью, а о цветных и не мечтали.

Тихие мысли Михаила Фонотова

Что мы хотим от своей России? Чтобы она была великой? У нас и мысли нет такой, чтобы остановиться и присмотреться к своей стране, вдуматься в ее судьбу, увидеть ее добрыми глазами, проникнуться к ней сочувствием, понять, каково ей...

В этом разделе вы можете познакомиться с нашими новыми книгами и заказать их доставку в любую точку России. Добро пожаловать!

Шесть книг Издательского дома "Мой Город" стали победителями VIII областного конкурса «Южноуральская книга-2015». Всего на конкурс было представлено более 650 изданий, выпущенных в 2013-2015 годах.

Теперь каждый желающий может познакомиться с книгами ИД "Мой Город" (Издательство Игоря Розина) и купить их в электронном виде. Для этого достаточно пройти по ссылке.

Издательский дом «Мой Город» выполнит заказы на изготовление книг, иллюстрированных альбомов, презентационных буклетов, разработает узнаваемый фирменный стиль и т.д.

Украшения ручной работы

Эта детская книжечка - вполне "семейная". Автор посвятил ее своим маленьким брату и сестричке. И в каком-то смысле она может служить эталоном "фамильной книги", предназначенной для внутреннего, семейного круга, но - в силу своей оригинальности - интересной и сторонним людям.

История, рассказанная в этой очень необычно оформленной книге, действительно может быть названа «ботанической», поскольку немало страниц в ней посвящено описанию редких для нас южных растений. Впрочем, есть достаточно резонов назвать ее также «детективной», или «мистической», или «невыдуманной».

Сборник рассказов московского писателя Сергея Триумфова включает страстные лирические миниатюры, пронзительные и яркие психологические истории и своеобразные фантазии-размышления на извечные темы человеческого бытия.

Книга прозы Александра Попова (директора челябинского физико-математического лицея №31) «Судный день» – это своего рода хроника борьбы и отчаяния, составленная человеком, прижатым к стенке бездушной системой. Это «хождения по мукам» души измученной, но не сломленной и не потерявшей главных своих достоинств: умения смеяться и радоваться, тонуть в тишине и касаться мира – глазами ребенка.

Со страниц этого сборника звучит голос одного сада. Одного из многих. Потому что он жив и существует – благодаря одному человеку, автору этой книжки. И в то же время через эти стихи словно бы говорят все сады, все цветы, все деревья и травы мира. Может быть потому, что подлинная поэзия – универсальна и не имеет границ.

Роберто Бартини - человек-загадка. Кем он был - гениальным ученым, на века опередившим свое время, мыслителем от науки, оккультным учителем? Этот материал - только краткое введение в судьбу "красного барона".

"Люди спрашивают меня, как оставаться активным. Это очень просто. Считайте в уме ваши достижения и мечты. Если ваших мечтаний больше, чем достижений – значит, вы все еще молоды. Если наоборот – вы стары..."

"Отец Александр [Мень] видел, что каждый миг жизни есть чудо, каждое несчастье – священно, каждая боль – путь в бессмертие. А тем более цветок или дерево – разве не чудо Божье? Он говорил: если вам плохо, пойдите к лесу или роще, возьмите в руку ветку и так постойте. Только не забывайте, что это не просто ветка, а рука помощи, вам протянутая, живая и надежная..."

"Всего Капица написал Сталину 49 писем! Сталин не отвечал, но когда Капица, не понимая такой невоспитанности, перестал ему писать, Маленков позвонил Капице и сказал: «Почему вы не пишете Сталину, он ждет новых писем». И переписка (односторонняя) возобновилась".

"Через цвет происходит таинственное воздействие на душу человека. Есть святые тайны - тайны прекрасного. Понять, что такое цвет картины, почувствовать цвет – все равно, что постигнуть тайну красоты".

"...Ненависть, если и объединяет народ, то на очень короткое время, но потом она народ разобщает еще больше. Неужели мы будем патриотами только из-за того, что мы кого-то ненавидим?"

"Внутреннее горение. Отказ от комфорта материального и духовного, мучительный поиск ответов на неразрешимые вопросы… Где все это в современном мире? Наше собственное «я» закрывает от нас высшее начало. Ведь мы должны быть свободными во всех своих проявлениях. Долой стеснительность!.."

"В 1944 году по Алма-Ате стали ходить слухи о каком-то полудиком старике — не то гноме, не то колдуне, — который живет на окраине города, в земле, питается корнями, собирает лесные пни и из этих пней делает удивительные фигуры. Дети, которые в это военное время безнадзорно шныряли по пустырям и городским пригородам, рассказывали, что эти деревянные фигуры по-настоящему плачут и по-настоящему смеются…"

"Для Beatles, как и для всех остальных в то время, жизнь была в основном черно-белой. Я могу сказать, что ходил в школу, напоминавшую Диккенса. Когда я вспоминаю то время, я вижу всё черно-белым. Помню, как зимой ходил в коротких штанах, а колючий ветер терзал мои замерзшие коленки. Сейчас я сижу в жарком Лос-Анджелесе, и кажется, что это было 6000 лет назад".

"В мире всегда были и есть, я бы сказал так, люди этического действия – и люди корыстного действия. Однажды, изучая материалы по истории Челябы, я задумался и провел это разделение. Любопытно, что в памяти потомков, сквозь время остаются первые. Просто потому, что их действия – не от них только, они в унисон с этикой как порядком. А этический порядок – он и социум хранит, соответственно, социумом помнится".

"Я не турист. Турист верит гидам и путеводителям… А путешественник - это другая категория. Во-первых, ты никуда не спешишь. Приходишь на новое место, можешь осмотреться, пожить какое-то время, поговорить с людьми. Для меня общение по душам – это самое ценное в путешествии".

"В целом мире нет ничего больше кончика осенней паутинки, а великая гора Тайшань мала. Никто не прожил больше умершего младенца, а Пэнцзу умер в юном возрасте. Небо и Земля живут вместе со мной, вся тьма вещей составляет со мной одно".

"Я про Маленького принца всю жизнь думал. Ну не мог я его не снять! Были моменты, когда мальчики уставали, я злился, убеждал, уговаривал, потом ехал один на площадку и снимал пейзажи. Возможно, это одержимость..."

"Невероятная активность Запада во всем происходящем не имеет ничего общего ни со стремлением защищать права человека на Украине, ни с благородным желанием помочь «бедным украинцам», ни с заботой о сохранении целостности Украины. Она имеет отношение к геополитическим стратегическим интересам. И действия России – на мой взгляд – вовсе не продиктованы стремлением «защитить русских, украинцев и крымских татар», а продиктованы все тем же самым: геополитическими и национальными интересами".