Это интересно

МИХАИЛ ФОНОТОВ
Писатель, краевед

"Каждый раз, когда поднимаюсь на Нурали, на меня находит наваждение какой-то инородности или даже инопланетности. Сам хребет выглядит стадом огромных ископаемых животных, которые в глубоком сне лежат, прижавшись друг к другу. Он словно скован беспробудной задумчивостью, он каменно молчит, но кажется, что где-то внутри его тлеет очень медленное и едва угадываемое желание пробудиться".

АНДРЕЙ ЯНШИН

Можно ли всю жизнь прожить у реки и так и не побывать у ее истока? Конечно. Но побывать – лучше. Но зачем?

Вход в аккаунт

«Картина – это как окно в другой мир…»

Н.А.Петриченко: "Человек живет на земле, срок жизни его – мгновение по сравнению с возрастом Земли. Я как физик знаю, о чем говорю. В свете этого важно только то, что действительно важно. Для меня это – моя живопись..."
НИКОЛАЙ ПЕТРИЧЕНКО
Художник
Текст: Илона Устьянцева
 
Николай Андреевич, глядя на ваши картины, неизменно удивляешься той свежести восприятия, какая только в детстве, пожалуй, бывает. Как вам удается сохранять этот магический взгляд на мир?
 
– Так ведь я родом из детства, что называется. Я довоенный ребенок, а рисую с детства. Сколько помню себя, все время рисую. Начинал с того, что брал глину с улицы во время дождя и лепил из нее домики, деревья, танки, машинки. Все это на подоконнике всегда у меня стояло. Любовался своим добром и любил с них срисовывать карандашиком. Они же – мои первые и единственные игрушки. Мама не смела ни одну игрушку мою самодельную тронуть, – с уважением к этому занятию относилась. Во время войны она работала в военном госпитале в Тбилиси. Военный поезд, с красным крестом, курсировал между передовой и Тбилиси. И когда шла ревизия, мама заворачивала меня в шинель и помещала под лавку. Деть-то ведь некуда было. Нянек нанять не на что. В ту пору мне лет пять было. Вот там под лавкой, чтобы время скоротать, играл в свои танки-домики. Потом, после войны, – это был 45-й год – мы с мамой приехали жить на Украину. Мама стала студенткой Винницкого государственного мединститута. А я продолжал рисовать. Срисовывал всех художников, которых только знал народ в России. Шишкин, Айвазовский, Левитан, Саврасов… Винница отстраивалась после войны. Красок не было, естественно. Зато были строительные порошки всех цветов для покраски зданий. Вот иду, бывало, на строительную площадку, к малярам и выпрашиваю спичечный коробок одного цвета, другого, третьего… У меня всегда было пять-шесть цветов и белила были – а это уже палитра целая. Краски олифой разводил. Олифой покрывал фанеру, давал ей высохнуть, а потом уже по поверхности краски наносил. От этого они не впитывались и не жухли. И все подряд срисовывал – Шишкина, Айвазовского… Старался изо всех сил, чтобы похоже было.
 
– Технологию такого рисования сами придумали или кто подсказал?
 
– Конечно, сам. У меня и кисточек поначалу не было, так что где пальцами, где ножичком приходилось изобретать. Это потом я уже узнал, что ножичек художники применяют и называют его мастихин.
 
То есть секреты профессионального ремесла у вас изнутри вызревали?
 
– Да. Самое главное – огромная тяга была к рисованию. Сколько себя помню, все, чем я ни занимался, все было связано с рисованием. В Виннице я поступил в первый класс. В школе с удовольствием участвовал во всех стенгазетах – первый туда мчался. Меня не просили, что вот, мол, ты, Петриченко, будешь в редколлегии. Нет. Я сам с удовольствием за все дела брался. Придумывал красивые заголовки, выводил буквы, оформлял. С буквами особые фантазии приходили. Были у меня буквы трехслойные, двухслойные, разноцветные буквы, с вензелями, уж так их выкручивал – залюбуешься. Вот сегодня у компьютерщиков шрифты. Один шрифт чтобы разработать – я где-то слышал – денег немалых стоит. А у меня уже тогда столько этих шрифтов было!.. И причем, мне это легко давалось. Вообще, все тогда давалось легко. Время благоприятствовало… Ведь при советской власти все, к чему душа лежала, само в руки шло. Это сегодня за все платить надо. А тогда и творчество, и спорт, и музыка – все для тебя, только занимайся, не ленись. Я, к примеру, и гимнастикой занимался, у меня первый разряд, еще первый спортивный разряд по плаванию. Так-то.
 
– А следующие ваши «университеты»?
 
– По окончании школы с золотой медалью я приехал в Ленинград. И мог поступить в любое учебное заведение. Но искал там, где живопись была. В Мухинское пришел, а там роспись ковров, ткани. Меня это не устраивало. Скучно. В итоге решил поступить в университет на физику. Ведь это было время освоения космоса, запуска первых спутников. И я решил для себя, что изучить физику на приличном уровне я смогу только в университете. А художником и так непременно стану, ведь рисовать буду и сам в любом случае.
 
– Вы не только закончили университет, но еще и аспирантуру. Неужели оставалось время для серьезных занятий живописью?
 
– Конечно. Одновременно с поступлением в университет я сразу пошел в Академию живописи, институт им. Репина, натурщиком нанялся. Ведь я спортивный был, крепкий, рост метр восемьдесят.
 
– В те времена можно было и комсомольцем быть и натурщиком одновременно? Наверняка у вас комсомольское прошлое?     
      
– Да, безусловно, я комсомольцем был. Не в секретарях, а рядовым комсомольцем. А натурщиком что? Меня рисуют, обнаженные мышцы. Если натура обнаженная, я надеваю повязку. Конечно, меня интересовала не та символическая плата, которую мне платили как натурщику. Меня интересовало, о чем они в этих стенах говорят, как рисуют. В перерывах пятнадцатиминутных стоишь как завороженный, слушаешь, о чем разговоры студентов-художников. Я все как губка впитывал…
 
– То есть напитывались самой атмосферой, какие-то импульсы получали?
 
– Ну конечно! Эта атмосфера… у меня до сих пор при воспоминании о ней мурашки по коже… То же у нас было и в аспирантуре Ленинградского госуниверситета. Совершенно особая атмосфера, Духом пронизанная. И это был дух того времени. К примеру, в аспирантуре по четвергам у нас был негласный запрет на все разговоры о науке, о физике. До обеда мы занимались своими экспериментами, а потом с двух часов дня устраивали чай в лаборатории. Все усаживались за стол, с профессором Георгием Андреевичем Остроумовым во главе. Он замечательно фотографировал природу на слайды. Тогда это было очень модно. Орвохром, немецкая пленка, цветные слайды, диапроектор… Профессор снимал великолепные пейзажи Ленинграда и его окрестностей. Великолепные! За чаем мы говорили о том, кто какие книги за неделю прочитал, какие музеи посетил, какие фотосъемки сделал, в каком театре побывал. Вот о чем мы говорили, учась друг у друга.
 
– А вплотную к занятиям живописью как приблизились?
 
– Тогда же, на первом курсе еще университета. Вот как-то иду по коридору института Репина, вижу объявление: для сотрудников института открывается изостудия по программе училища под руководством Евсея Евсеевича Моисеенко. Я туда. Можно к вам? Пожалуйста. Сколько платить? Да нисколько. Только посещай. А по окончании диплом и удостоверение, что прослушал полный курс по программе художественного училища. Поэтому без обиняков считаю себя дипломированным художником.
 
– Что писали в ту пору? Какие темы любили?
 
–Я приносил в студию ленинградские этюды маслом. Е.Е. Моисеенко меня хвалил. Впрочем, писал не только городские пейзажи. Всегда любил теплые тона. У меня все картины, даже сейчас, посмотри, – они все теплые.
 
– Действительно, светятся, словно в них какая-то солнечная краска заложена…
 
– Да, я люблю солнце. Люблю свет. Мне это нравится, это мне по душе. Я считаю, что писать надо так, чтобы от работ твоих становилось тепло на душе, светлее. А все эти абстракции… Вот взять, к примеру, Пикассо. У него был и розовый период, и голубой. Он великолепным реалистом и рисовальщиком был. А потом, когда сделал имя, позволил себе  и абстракцию. Не то чтобы я не понимаю абстракцию. Я просто не приемлю это направление в искусстве. Я прошу других людей, которых обучаю или с которыми общаюсь, говорить о том, нравится картина или нет. По искренности. Мне говорят – ну, возможно, я ее не понимаю. Я говорю, не надо употреблять слово «не понимаю»! Скажи, нравится или нет? Ведь язык такой инструмент, что им можно как возвысить, так и обесчестить все, что угодно. Все оказывается в руках человека, владеющего языком. Можно превозносить и бесконечно интерпретировать «Черный квадрат» Малевича и верить в это. А можно этот же «…квадрат» превратить в пыль, выбросить в окно уже с другими объяснениями, так что никому и в голову не придет достать его оттуда. То есть все дело в том, как ты можешь охарактеризовать любое явление с помощью языка.
Формальная живопись, когда предметы в картине как застывшие солдаты в строю, мне претит. Когда в картине нет дыхания жизни. Нет воздуха, нет динамики, сплошная сталь. Иной раз воскликнуть хочется: Художник, ведь ты живешь на Южном Урале! Где он в твоих картинах, покажи?! Я жил на Украине, в Ленинграде, на Севере, приехал в Челябинск, посмотрел окрестности Южного Урала и понял – да не надо никакой заграницы! Вот прямо здесь, под ногами – это такая Швейцария, это такие Альпы! Эти горы, реки, этот воздух, эти сосны!..
 
Николай Андреевич, а вы в каком году приехали на Урал?
 
– В 75-м.
 
– И Урал сразу же вас впечатлил? Вы по велению души решили здесь остаться, или же волею обстоятельств?
 
– Безусловно, душой проникся. На ту пору у меня была ленинградская прописка. Я женился на ленинградке, уехал в Архангельск отрабатывать университет, работал в мединституте, преподавал физику на первом курсе мединститута будущим врачам. Но прописку ленинградскую мы сохранили. Мама у меня вышла замуж, уехала в Челябинск. От мамы я и узнал об этих местах. И я бросил ленинградскую прописку. С тех пор мы с Ларисой Николаевной, женой моей, как поругаемся, она все сетует – вот, мол, уехали в этакую дыру! Я молчу в ответ, а про себя знаю, где же мы в действительности (озорно так улыбается)... Да мы же поменяли Ленинград не на что-либо, на Швейцарию! Здесь такие красоты! Ну где я в Ленинграде увижу такие пейзажи, такое небо, такие озера, такие березы, краски такие?! Глянь! (показывает рукой на картины) Вот это же золотом всё – такая палитра Урала.
 
– А Финский залив с соснами? Разве менее прекрасен?
 
–Ну, Финский залив… Равнина это, понимаешь, равнина. А здесь – выше, ниже. Горы. Как сказал Высоцкий: лучше гор могут быть только горы. Убери в Южном Урале горы – и распадется Швейцария. И пейзажа не будет. Пейзаж потеряет свой вкус, будет немножко скучновато. Обрати внимание, у меня в картинах всюду горы. Горы, горы… непременный атрибут этих мест.
 
– Николай Андреевич, вы сами-то путешествуете по Уралу или восхищаетесь им взглядом со стороны?
 
– Я вообще путешественник по натуре. С 75-го года по 80-й ежегодно по пятнадцать тысяч километров наматывал по так называемой «Европе» Советского Союза с этюдником и Ларисой Николаевной, женой. Москва, Ленинград, Карельский перешеек, Прибалтика, Белоруссия, Молдавия, Одесса, Крым, Керченский пролив, Краснодар, Волгоград… Чечню отлично помню. Тиберда, Дамбай, Баксанское ущелье, Эльбрус, Приэльбрусье, Крестов перевал… Всюду чечены. У них горные козы, прекрасная шерсть. На базаре платки, рейтузы, свитера, безрукавки… И все дешево довольно, и поторговаться можно. Помню, была у меня такая безрукавка-мечта. Я все эти места проехал на машине, с этюдником. И всюду спокойно было, мог остановиться на обочине любой дороги, переночевать безо всякого страха за жизнь.
А по Уралу до сих пор много путешествую. Обычно подъезжаю к Златоусту или Зюраткулю, машину оставляю в каком-нибудь дворе хозяйском, а дальше пешком.  Если возьмут символическую плату – заплачу, а нет – и так оставлю машину. Все эти годы у меня был «Москвич-412», на нем-то и объездил наш Урал. Александровская сопка, вокруг Тургояка, Таганайские места, Сыростан… Вот она, моя география. Хожу, фотографирую. Природа ведь абсолютно разная в каждый приезд, всё всякий раз по-другому. В природе, во мне, в моем восприятии, в струении воздуха, в биении сердца. Стремлюсь запечатлеть все это в фотографии, унести в душе, чтобы потом вдохнуть жизнь с помощью красок. Воспоминания на холсте…
 
– То есть у вас творческий процесс как происходит? Вот вы набрались впечатлений, состояния в себе зафиксировали, и это выплескивается в какой-то определенный цикл работ? И пока не выпишите это состояние, вы в процессе? А потом это заканчивается и следующая поездка? Или какой-то другой творческий ритм у вас?
 
– О, ну нет такого, чтобы я запланировал, скажем, десять картин. Вот, к примеру, эта картина (показывает на холст). Что-то мне в ней не понравилось. Допустим, небо не понравилось. Так вот, я не исправляю эту картину. А беру такой же холст и пишу этот же сюжет. Но он будет другим, абсолютно другим. Потому что каждую картину мне хочется написать лучше, чем предыдущую. Я беру другую палитру, меняю колорит. Если прежде был теплый, теперь пробую выразить через синие тона. Вообще, у меня только два колорита может быть: холодноватый и тепловатый. Но все происходит спонтанно, как бы само собой.  Ведь это творческий процесс. Ренуар говорил: я пишу женщину до тех пор, пока мне не захочется ее по бедру похлопать и в восторг прийти от этого теплого женского тела. Понимаешь, до тех пор он писал картину. И я пишу картину до тех пор, пока не скажу себе: ну, Андреич, если что и может быть лучше, то уже другое. А здесь я уже выдохся. Поэтому она и люба мне, эта картина. Я ее люблю.
 
– Николай Андреевич, вы приехали на Урал преподавателем физики и им же и оставались все эти годы?
 
– Преподавателем. И горжусь этим. Я могу решить любую задачу не только по физике, но и по математике. Любую! По этим предметам у меня все книги, все учебники есть. Я открываю их, раз страница, два, а потом – бах! И… приходит решение. Я решаю все, что угодно. Вот тут недели две решал одну задачу, и все равно ее добил. Не днем, так ночью, во сне. Мне приснилась идея, как подойти к решению. Наяву уж я все перепробовал. А потом решил, что раз все перепробовал, а не получается, значит, надо забыть, вернуться на другой день, но  подойти с совершенно другой позиции. Вот тогда-то все и решилось!
 
– А ваши увлеченность физикой и увлеченность живописью каким образом корреспондируют между собой? Или это как бы две разных жизни?
 
– Понимаешь, штука какая… Я кандидат физматнаук… А мог бы стать и доктором физматнаук, если бы не живопись…
 
– То есть живопись время, энергию забрала?
 
– Конечно. Ведь главное для человека – это время. Потому что в сутках 24 часа, и больше никто тебе не прибавит. Физические законы нас ограничивают, безусловно.
 
– И вы предпочли званию доктора занятия живописью?
 
– К сожалению, так. А может быть, и не к сожалению, а больше, наверное, к счастью. Ведь благодаря такому выбору я чувствую, я ощущаю себя молодым.
 
– Со своей стороны подтверждаю. Всякий раз, когда вы приглашаете новые работы прийти посмотреть, я слышу, как у вас даже голос от счастья звенит,  а при встрече глаза светятся. Думаю, степень доктора любых наук не давала бы такого запала на долгие годы.
 
– Не давала бы, совершенно верно! Вот и рисую, раз у меня тяга такая. А тяга изнутри идет просто, а не потому, что я должен это сделать. Я просто жажду это сделать, а не должен. Я жажду рисовать! И вот нарисую, понимаешь, картину и любуюсь. Ведь у любого художника так. Я знал Лаптева, царство ему небесное. Великолепный художник. Народный художник, наш, уральский. Я знаю Ладнова, Болотского и других. И все они в восторге от собственных картин. И я в восторге. Иначе бы всем этим не занимался. Иначе бы и Ладнов тоже не рисовал, если бы ему это не нравилось.
 
– Николай Андреевич, жалко, наверное, расставаться с картинами, отпускать в другие руки. Ведь они как дети. Это прощание навсегда?
 
– Когда покупают картину, я этим горжусь и с легкостью расстаюсь. Во-первых, мое имя входит в века. Если человек покупает картину, это не для того, чтобы она лежала у него за диваном. Это для того, чтобы он передал ее в будущие поколения. Если это взрослый человек, он передаст ее своим детям. Дети своим детям. И так далее. А потом художнику важно чувствовать себя востребованным. Краски, холсты, кисти тоже надо на что-то покупать. Продукты питания, чтобы жить. Так что все это правильно – так мир устроен. Детей ведь, когда они вырастают, тоже в мир отпускаешь.
 
– А дарить умеете?
 
– Ну еще бы. Все дарено налево-направо. Вот сейчас, если пройти по университету, в библиотеке мои картины увидишь, во второй библиотеке тоже, в ректорате, на кафедре, в лаборатории электричества картины висят, на кафедре сопромата… Да везде! Только с некоторых пор уверенность такая появилась, что дарить картину – это как собаку дарить или кошку. Все равно ее купить надо. Хотя бы десять рублей взамен дать. На счастье. Однажды я подарил Университету триста работ, даже больше. И где они теперь? Одному Богу известно. А именно потому, что в дар. Бесплатное редко ценят.
 
– ЮУрГУ подарили? Зачем такая роскошь? Целых триста?
 
– Вот так. В пансионат отдыха «Южный». Два контейнера картин при ректоре Мельникове и профорге Путине, забыл его имя-отчество. Мы заключили устный договор такой. Я пришел к ректору в 1981 году. Говорю ему, мол, я доцент и мне нужна квартира. Он: у меня таких доцентов, как вы, от Челябинска до Москвы в ряд поставить, и всем нужна квартира. А я, говорю, необычный доцент. Как раз в это же время в вестибюле университета на третьем этаже была выставка моих картин, посвященная ХХIIсъезду КПСС. Ректор говорит: А, это вы автор! Хорошие картины, мне понравились. И я, осмелев, предложил заключить договор о передаче 300 картин в дар университетскому пансионату в обмен на квартиру. Ректор задумался, вызвал секретаря месткома, парткома… Николай Андреевич, говорит, повторите свое предложение! Я повторил. Ректор сказал: Что ж, удовлетворим просьбу Николая Андреевича. Все: Да-да, конечно! Я, помню, месяца два-три готовил картины к отправке. Два контейнера отослал в пансионат. Получил оттуда письмо, что все получено. Меня командировали туда же, дали рабочих, и я приступил к развешиванию. Триста картин – не шутка! Все это было сделано, не без помощи многих людей, конечно же. Однако обещания своего ректор Мельников так и не выполнил, квартиру я тогда так и не получил (улыбается; а квартиру ему выделил позже Герман Платонович Вяткин – ныне почетный президент ЮУрГУ. – И.У.).
Что ж… Если смотреть из сегодняшнего дня – это не имеет особого значения. Человек живет на земле, срок жизни его – мгновение по сравнению с возрастом Земли. Я как физик знаю, о чем говорю. В свете этого важно только то, что действительно важно. Для меня это – моя живопись.
 
– Николай Андреевич, ваше мнение как физика, что нас ждет в 2012-м? В связи с этой датой о чем только не говорят. О приближении Нибиру, о квантовом переходе… Чего от этого времени ждете вы?
 
– В 2012-м? Да вот такая же погода будет в это же время. И даст мне Бог, буду жив и здоров в 2012-м. Сколько же мне будет? 76 лет. Все так же буду живописью заниматься, в этом же помещении. Права у меня до 19-го года действительны, так что надеюсь водить машину. Главное, есть где этюдник расположить, поставить штатив и… писать, писать!
 
– Ваши работы на редкость живые. Они светятся, берут за душу, надолго в памяти остаются. Как бы вы сами охарактеризовали свой жанр?
 
– Жанр – импрессионизм. Я пишу так, чтобы чувствовался воздух, чувствовалось, что вода мокрая, что дымок струится, что зелень свежая, скажем, летняя зелень после дождя. Если сыро, то и атмосфера должна быть сырой, влажной. Если солнечно, жарко, то это должно быть разлито в пространстве. Вот что такое живопись! Та живопись, которая мне нравится. Ведь сейчас не живопись, а сплошные «измы». Натурализм, кубизм, сюрреализм, абстракционизм, символизм, беспредметное искусство какое-то… Возьмем того же Сальвадора Дали. Я приветствую его как великолепного художника, рисовальщика, но его картины вызывают у меня тошноту. Конечно, когда художник богат, когда он раскрепощен, не должен думать о  деньгах, о цене красок, тогда он может позволить себе трюкачить. Если бы я был богат, то, возможно, вместо этого полотна (показывает рукой в сторону холста) создал бы что-нибудь абстрактное. А так я не настроен создавать абстракции. Потому что абстракция будет только для меня, как самоцель какая-то, из головы, и потому никому не люба. Как говорится: ни Богу свечка, ни черту кочерга. То есть НИ ДЛЯ КОГО! А я все же пишу не сам для себя. Я очень сильно нуждаюсь в зрителе. Я без зрителя не могу. Без ценителя моей живописи… Не важно,  покупает он картину, не покупает – это уже другой вопрос.
Так вот, импрессионисты – и первый из них англичанин Констебл – впервые вышли на природу и удивились, как это здорово: не выдумывать ее, как тот же Леонардо да Винчи и Рафаэль, а писать на пленере, как они говорили, то есть на природе. Вышли писать не на черных холстах при свечах, а при солнечном освещении, на белых холстах. Картины сразу же засияли, принесли свет в интерьер человеческого жилища. Вот это открыли художники-импрессионисты. И собственно, импрессионизм – это французское слово, в переводе на русский язык означает «впечатление». Впечатление воды, впечатление теплого воздуха, солнечного заката. Это теплый осенний вечер на Еловом…
 
И все же, есть ли у вас какие-то свои технические приемы, с помощью которых вы этой живости добиваетесь? За счет чего это магическое свечение в холстах?
 
– Все очень просто! Я рисую не руками-ногами-пальцами… Я рисую мозгами, можно сказать, мыслью. Я рисую и все время думаю, рисую и смотрю. Не получилось – стер, а вот так – получилось, вот так лучше. Здесь нет никаких правил  или догм. Только личные чувства. И если у меня этого личного чувства нет, такого, скажем, каким оно было у Ренуара или у Айвазовского, то я не смогу сделать так, как Айвазовский или Ренуар. И потом, в каждой картине – как закон – запланированная моим опытом неожиданность положенного мазка. Но – запланированная моим опытом! И важно схватить, не пропустить этот момент. И вот тогда картина звучит, в ней чувствуется трепет солнечного света на камнях, и камни живые, и воздух дрожит, и дымка мягко по земле стелется, и сама земля дышит, – и все это создает абсолютное впечатление реальности происходящего. Плоскость переходит в трехмерное пространство, сохраняя свой объем... Я стремлюсь рисовать так, чтобы в картине рождалось пространство, чтобы в нее хотелось войти. Как в мир, такой же трехмерный, как у нас, в котором мы живем. Мое желание так именно писать. А кто не умеет рисовать, тот делает абстракцию.
 
– То есть такое ваше мнение?
 
– Да, такое мое мнение. Абстракция – это удел не умеющих рисовать художников, которые обзывают себя художниками. Вот я во Дворце пионеров 20 лет проработал, с 78 года. И каждое лето с учениками выезжал в пионерские лагеря. Я вел там курсы по физике. У меня ежегодно 5-7 учеников выступали с научными докладами. И в пионерлагере всегда было человек 30 жаждущих рисовать. Я не бедствовал красками. Дворец пионеров все необходимое закупал: кисти, краски, бумагу. И дети впервые приходили ко мне, просто чтобы порисовать. Я им раздавал фотографии природы или фотографии своих картин, и они срисовывали, кто как умел. И выдавали эти «неумеющие» такую абстракцию красивую, такие цветовые пятна! Я оформлял их в белые паспарту, и через неделю у меня в пионерском лагере, в столовой, из 30, а то и 60 картин формировалась выставка абстрактных рисунков!
 
– Николай Андреевич, кстати, о выставках. Участвуете ли в них? Как ваши картины приходят к зрителю?
 
– Я от выставок уже устал. Потому что собственные выставки всегда в убыток. И в материальный, и в моральный. Каждую картину нужно куда-то привезти, повесить. За зал надо заплатить. У меня была выставка в Доме архитектора, за которую я заплатил 5 тысяч рублей. За все десять дни из 40 картин не продано ни одной. Я туда и обратно нанимал машину, газель. Пока везли, некоторые картины оказались повреждены. И так далее… Я готов куда угодно выставить свои картины, если бы кто-то это организовывал. Хоть в Златоуст, хоть в село Миасское. 
 
– У вас в мастерской совсем мало картин. Почему?
 
– Да, год 2009, а картин уже нет, ушли. Год 2010, а картин самая малость осталась. До 91 года я не продал ни одной картины. Сейчас иначе все.
 
– Потому что не было спроса, или не в обычаях того времени было картину купить?
 
– Люди тогда вообще не покупали картин. Почему-то казалось, что в комнате на стене должна висеть не картина, а ковер. Вот люди и вешали ковры. Я сам, когда приехал сюда, повесил на стену ковер. Потом только посмотрел фильмы зарубежные. Смотрю: елки-палки! там где какой зал – всюду висят картины. Мы тогда сорвали ковер, бросили его на пол. Как хорошо ходить босиком по этому ковру!.. А на стены картины повесили. Ведь картина – как окно в другой мир. В мир самого прекрасного, что есть в жизни!

 

Галереи

В этом разделе вы можете познакомиться с нашими новыми книгами и заказать их доставку в любую точку России. Добро пожаловать!

Шесть книг Издательского дома "Мой Город" стали победителями VIII областного конкурса «Южноуральская книга-2015». Всего на конкурс было представлено более 650 изданий, выпущенных в 2013-2015 годах.

Теперь каждый желающий может познакомиться с книгами ИД "Мой Город" (Издательство Игоря Розина) и купить их в электронном виде. Для этого достаточно пройти по ссылке.

Издательский дом «Мой Город» выполнит заказы на изготовление книг, иллюстрированных альбомов, презентационных буклетов, разработает узнаваемый фирменный стиль и т.д.

Украшения ручной работы

Эта детская книжечка - вполне "семейная". Автор посвятил ее своим маленьким брату и сестричке. И в каком-то смысле она может служить эталоном "фамильной книги", предназначенной для внутреннего, семейного круга, но - в силу своей оригинальности - интересной и сторонним людям.

История, рассказанная в этой очень необычно оформленной книге, действительно может быть названа «ботанической», поскольку немало страниц в ней посвящено описанию редких для нас южных растений. Впрочем, есть достаточно резонов назвать ее также «детективной», или «мистической», или «невыдуманной».

Сборник рассказов московского писателя Сергея Триумфова включает страстные лирические миниатюры, пронзительные и яркие психологические истории и своеобразные фантазии-размышления на извечные темы человеческого бытия.

Книга прозы Александра Попова (директора челябинского физико-математического лицея №31) «Судный день» – это своего рода хроника борьбы и отчаяния, составленная человеком, прижатым к стенке бездушной системой. Это «хождения по мукам» души измученной, но не сломленной и не потерявшей главных своих достоинств: умения смеяться и радоваться, тонуть в тишине и касаться мира – глазами ребенка.

Со страниц этого сборника звучит голос одного сада. Одного из многих. Потому что он жив и существует – благодаря одному человеку, автору этой книжки. И в то же время через эти стихи словно бы говорят все сады, все цветы, все деревья и травы мира. Может быть потому, что подлинная поэзия – универсальна и не имеет границ.

Роберто Бартини - человек-загадка. Кем он был - гениальным ученым, на века опередившим свое время, мыслителем от науки, оккультным учителем? Этот материал - только краткое введение в судьбу "красного барона".

"Люди спрашивают меня, как оставаться активным. Это очень просто. Считайте в уме ваши достижения и мечты. Если ваших мечтаний больше, чем достижений – значит, вы все еще молоды. Если наоборот – вы стары..."

"Отец Александр [Мень] видел, что каждый миг жизни есть чудо, каждое несчастье – священно, каждая боль – путь в бессмертие. А тем более цветок или дерево – разве не чудо Божье? Он говорил: если вам плохо, пойдите к лесу или роще, возьмите в руку ветку и так постойте. Только не забывайте, что это не просто ветка, а рука помощи, вам протянутая, живая и надежная..."

"Всего Капица написал Сталину 49 писем! Сталин не отвечал, но когда Капица, не понимая такой невоспитанности, перестал ему писать, Маленков позвонил Капице и сказал: «Почему вы не пишете Сталину, он ждет новых писем». И переписка (односторонняя) возобновилась".

"Через цвет происходит таинственное воздействие на душу человека. Есть святые тайны - тайны прекрасного. Понять, что такое цвет картины, почувствовать цвет – все равно, что постигнуть тайну красоты".

"...Ненависть, если и объединяет народ, то на очень короткое время, но потом она народ разобщает еще больше. Неужели мы будем патриотами только из-за того, что мы кого-то ненавидим?"

"Внутреннее горение. Отказ от комфорта материального и духовного, мучительный поиск ответов на неразрешимые вопросы… Где все это в современном мире? Наше собственное «я» закрывает от нас высшее начало. Ведь мы должны быть свободными во всех своих проявлениях. Долой стеснительность!.."

"В 1944 году по Алма-Ате стали ходить слухи о каком-то полудиком старике — не то гноме, не то колдуне, — который живет на окраине города, в земле, питается корнями, собирает лесные пни и из этих пней делает удивительные фигуры. Дети, которые в это военное время безнадзорно шныряли по пустырям и городским пригородам, рассказывали, что эти деревянные фигуры по-настоящему плачут и по-настоящему смеются…"

"Для Beatles, как и для всех остальных в то время, жизнь была в основном черно-белой. Я могу сказать, что ходил в школу, напоминавшую Диккенса. Когда я вспоминаю то время, я вижу всё черно-белым. Помню, как зимой ходил в коротких штанах, а колючий ветер терзал мои замерзшие коленки. Сейчас я сижу в жарком Лос-Анджелесе, и кажется, что это было 6000 лет назад".

"В мире всегда были и есть, я бы сказал так, люди этического действия – и люди корыстного действия. Однажды, изучая материалы по истории Челябы, я задумался и провел это разделение. Любопытно, что в памяти потомков, сквозь время остаются первые. Просто потому, что их действия – не от них только, они в унисон с этикой как порядком. А этический порядок – он и социум хранит, соответственно, социумом помнится".

"Я не турист. Турист верит гидам и путеводителям… А путешественник - это другая категория. Во-первых, ты никуда не спешишь. Приходишь на новое место, можешь осмотреться, пожить какое-то время, поговорить с людьми. Для меня общение по душам – это самое ценное в путешествии".

"В целом мире нет ничего больше кончика осенней паутинки, а великая гора Тайшань мала. Никто не прожил больше умершего младенца, а Пэнцзу умер в юном возрасте. Небо и Земля живут вместе со мной, вся тьма вещей составляет со мной одно".

"Я про Маленького принца всю жизнь думал. Ну не мог я его не снять! Были моменты, когда мальчики уставали, я злился, убеждал, уговаривал, потом ехал один на площадку и снимал пейзажи. Возможно, это одержимость..."

"Невероятная активность Запада во всем происходящем не имеет ничего общего ни со стремлением защищать права человека на Украине, ни с благородным желанием помочь «бедным украинцам», ни с заботой о сохранении целостности Украины. Она имеет отношение к геополитическим стратегическим интересам. И действия России – на мой взгляд – вовсе не продиктованы стремлением «защитить русских, украинцев и крымских татар», а продиктованы все тем же самым: геополитическими и национальными интересами".